Я не хочу это обсуждать.

© Дмитрий Фильфиневич

— Ты реально понимаешь, что здесь написано?

Звонкий голос Фиалки не только подсвистывает от удивления, но и рокочет от негодования.

Что опять не так? Не понимаю.

Мало того, что отец переиграл выбранную мной тактику — третий рабочий день отсиживаться в офисе не позволил. Семь часов по производству таскал, засирая мозги «секретными», мать их, технологиями. Так еще дома Шмидт, вопреки моим горящим сексуальным ожиданиям, объявила, что снова кровит, и возжелала вернуться к на хрен никому не нужному расследованию.

Юный следопыт, бля. Холмс отдыхает.

Мой эксклюзивный «last minute» невостребованно тлеет.

С-с-сука… Накрутил же себя так, что даже мысленная визуализация окрашенной алым бабочки не ослабляет стояк.

Интересно, как это выглядит…

Блядь, о чем я только думаю?! Так нельзя!

Нельзя, но я рассчитывал дома разгрузиться. С помощью Лии, естественно. Не вручную же! В конце концов, в том, что я теперь рабочий человек — ее вина. Хоть она и не в курсе, однако в предыдущие вечера справлялась на ура.

— А ты не врешь? — давлю я с прищуром.

— Насчет чего? — хмурится зверушка.

— Насчет крови.

— В смысле?

Харя горит от смущения.

И вообще, чувствую себя обиженным долбоебом, но все же с шипящим шорохом заканчиваю мысль:

— Ну, может, придумала, что так действует экстренная контрацепция, чтобы меня отвадить.

Служанка с иронией вздергивает бровь:

— Мне снять трусы, чтобы ты убедился? — выписывает уничижительным тоном.

— Нет, — рыкаю я взбешенно.

Стиснув челюсти, заставляю себя прервать зрительное насилие над Шмидт. Опуская взгляд вниз, невольно утыкаюсь им в пожелтевшие листы чертовой папки.

— О Боже, Дим, это ведь настоящее чудо, что ты понимаешь корявый почерк древнего химика! Я устала слепнуть! Думала уже просто вернуть этот материал в лабораторию и взять на исследование другой, — тарахтит Лия, придвигаясь ближе.

На ковре сидим — это, сука, становится тревожной привычкой.

У меня ноги согнуты — пятками упираюсь в пол, коленями пружиню в стороны. Водруженные на них руки тоже вовсе не так расслаблены, как может казаться — пятерней одной нервно сжимаю запястье второй.

Всего лишь задевая меня плечом, ведьма пускает по моему телу электричество и заставляет мой желудок фигачить двойное сальто.

— Ты чем весь день занималась? — бубню угрюмо, поглядывая исподлобья на объект своего больного желания. — Отлеживалась, да? Радовалась, что меня нет? А я работал!

Что меня особо кошмарит — в последнее время все мои претензии Шмидт воспринимает с таким снисхождением, словно я всего лишь дятел, к беспонтовой чеканке которого она адаптировалась.

И вот сейчас… Вместо вспышки служанка в очередной раз лениво кривит губы и закатывает глаза.

— Я тоже работала, Дим, — оповещает ровно, а по сути, отмахивается.

— Да дрыхла ты! — пилю я на взводе. — Если бы не дрыхла, что-то бы мне написала!

Пиздец теория, да?

Из Испании звонят. Стыд не признают, но так как все всегда пеняют на них, настаивают на незамедлительном рециклинге вопроса.

Соррян, ребят. Я не в ресурсе.

— С какой стати мне тебе писать, Дима? — припечатывает Шмидт с холодком. — Если тебя так интересует чистота, можешь взять белый платочек и пробежаться по поверхностям. Я за свою работу отвечаю.

Хуй там меня интересует чистота.

Совсем другие интересы натягивают до звона нервы.

— Ты скучала по мне, — выпаливаю ей в лоб в подспудной надежде препарировать таким образом загадочный ведьминский мозг.

Реакций — рать. А если точнее, одна. С той самой приставкой в виде глухого согласного «с».

— Нет, конечно, — флегматично отражает малахольная служанка. Схватив из вазы конфету, отправляет ту в рот. Откусывает край конуса и сосредоточенно смотрит на начинку. — Ты точно заработался, Димочка. Подкрепись.

Если бы мы реально снимали фильм, это было бы частью скрытой рекламы — эстетичной, но все же раздражающей.

Сука, лучше бы мы так гондоны популяризировали! Тогда бы Шмидт не пришлось глотать гормоны и, как следствие, кровить.

По-тихому закипаю. Однако помня все предыдущие стычки, в позицию нападения переходить не спешу. Слишком растерян.

Надо собраться с мыслями.

— Димочка! — выдыхает Фиалка взбудораженно, едва успев прожевать шоколад. — Ну, читай же скорее весь отчет! Интересно, что там написано!

Все, что ей от меня нужно.

Есть вариант уйти в отказную, но, черт, тогда, вероятно, Шмидт тупо свалит домой.

Скрипнув зубами, склоняюсь над треклятой папкой.

— Двадцать пятое мая одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, — читаю мрачным тоном, без какого-либо энтузиазма. — Партия номер четыреста семнадцать дробь тысяча девятьсот тридцать семь. Ответственные лица: Алексей Карпович Миронов (заведующий лабораторией), Матвей Харитонович Орехов (главный химик), Игорь Николаевич Синьковский (главный техник)…

— Ой, ладно, — перебивает меня Лия. — Опустим имена! Давай к сути, Фильфиневич! Ума не приложу, как ты находишь среди этих бесконечных петель буквы! Я должна бы ввернуть шутку о том, что ты отточил мастерство, читая рекомендации своего лечащего врача. Ахаха. Но я промолчу!

Сглотнув, напряженно прочищаю горло. А едва только вскидываю на Шмидт взгляд, глотку снова пережимает.

— Да уж, молчи, зверушка, — хриплю на автомате.

Сказать бы еще что-то… Но огонь в ее глазах, несмотря ни на что, неохота гасить.

— Читай же, Дима! Читай!

И я снова склоняюсь над папкой. Пока перечисляю указанное в отчете оборудование, периферийным зрением вижу, как Лия кивает и загибает пальцы.

— Угу, угу, угу… Это все понятно, — бормочет она. — Угу, угу, угу…

Ступор у нас двоих случается, когда я озвучиваю использованные в процессе производства сырье и реактивы. Таращимся друг на друга ошалелыми глазами и ни слова не говорим.

Сердце гулко ударяется о ребра. И этот грохот быстро нарастает до тех пределов, когда кажется, что тебя либо оглушит, либо разорвет на куски.

Вашу мать…

Я слышу шумный выдох, но не сразу соображаю, что исходит он от меня.

— Ли… — шепчу без какого-либо понимания, что говорить, просто потому что молчать уже невозможно.

Не надо быть никаким химиком, чтобы понимать…

— …твои предки занимались изготовлением запрещенных веществ?

Но я, блядь, не могу в это поверить.

А потому разъяряюсь:

— Эй, только не надо делать из меня наркобарона, ок?! Наверняка есть разумное объяснение. Это ведь тридцатые годы, Шмидт! Алкалоидные растения широко использовались в медицине! Элементарный пример, тупо навскидку: для производства долбаного сиропа от кашля! Или ебучей настойки от диареи! Обезболы, в конце концов!!!

— Да… Использовались в медицине… И сейчас что-то используется… — соглашается Фиалка совсем неуверенно. Что меня конкретно сражает — в ее глазах стоят слезы. — Но законное изготовление препаратов никогда не происходит в подвалах, Дим. К чему такая конфиденциальность? Это слишком… Слишком заморочено, не находишь? Да и… Какое отношение к медицине имела твоя семья, Дим?

И тут я, не зная, чем крыть, затыкаюсь.

Поднявшись на ноги, принимаюсь бессознательно метаться по гостиной. Нервными движениями рук взъерошиваю волосы. Честно? Хочется вцепиться в них изо всех сил. И возможно, выдрать. Или же просто оттянуть, чтобы заорать. Хрен знает! Я в раздрае! Скольжу вмиг задрожавшими кистями дальше. Натягивая кожу, растираю онемевшее от потрясения лицо.

— Это какая-то хуйня… какая-то хуйня… какая-то хуйня… — топлю задушенно, без особой сознательности. Пока не заставляю себя тормознуть перед подскочившей на ноги служанкой. — Слышишь меня, Шмидт? — горланю в ее сторону с гребаной угрозой. — Все это полная хуйня!

— Окей, — толкает она сдавленно. — В таком случае давай для уверенности спустимся в лабораторию и посмотрим другую документацию.

Безусловно, я соглашаюсь. Больше Лии туда рвусь. Не заморачиваясь над осторожностью, без промедления мчим к особняку, врываемся в танцевальный зал и проходим в таинственные коридоры проклятого подземелья.

Хватаю тот самый факел, поджигаю и, ориентируясь на память, из-за которой меня тотчас начинает плющить, устремляюсь в сторону лаборатории.

Шмидт отстает. Что-то вопит мне в спину. Не реагирую. И, как следствие, в нужное помещение влетаю в одиночку. Пристроив факел в держатель на стене, врубаю электрический свет, бросаюсь к шкафам и принимаюсь суматошно копаться в собранных там папках.

Пока изучаю содержимое отчетов, актов и протоколов, словно загнанный зверь дышу.

Один документ — и у меня встают дыбом волосы. Второй — стопорится дыхание. Третий — скручивает, на хрен, живот. Четвертый — раскалывается череп. Пятый — трещит сердце.

Сомнений быть не может.

— Производство было массовым, — толкаю я севшим от гребаного шока голосом, как только инициирую рядом с собой Шмидт. — И это не сироп от кашля.

— Эм-м… Может…

— Я не хочу это обсуждать, — высекаю грубо, швыряя последнюю из изученных папок на стол.

Тяжело выдохнув, упираюсь в искореженное временем дерево ладонями. Две секунды тишины, не больше. А после я, мать вашу, как заору! Разъяренно ринувшись в атаку, которой требует моя душа, сгорая в агонии боли, сметаю с поверхности стола все мензурки, пробирки и колбы. Стекло с резким звоном разлетается по лаборатории на осколки. Этот пронзительный звук сотрясает обе наши реальности, разрушая установленный между ними контакт. И на этом я не успокаиваюсь. С тем же агрессивным отчаянием штурмую шкафы. Рассекаю руки в кровь. Но что мне до них, когда у меня разорвана в клочья душа!

— Дима… Дима… Димочка… — прорывается в мое затравленное сознание голос, который способен ужаснуть и приворожить, взбесить и возбудить, окружить нежностью и ею же заразить, поставить на колени и возвысить, ранить и излечить, уничтожить и воскресить.

Стискивая руки в кулаки, оборачиваюсь. Впиваюсь плывущим взглядом в Фиалку. Сердце содрогается, на последнем издыхании дает бой и поднимает при этом такой вой, что все живые и неживые существа глохнут. Я слышу их потусторонний писк. Из-за него пошатывается моя концентрация. Но я обхватываю грозящую соскочить с плеч голову ладонями и, покачиваясь, иду на Фиалку. Каждый метр непосильным трудом преодолеваю. Так что когда, наконец, добираюсь, едва не съезжаю на складывающихся гармошкой ногах на усеянный осколками цемент.

— Фиалка… — роняю на выдохе и обвиваю ее тело руками.

Покидающий мой рот странный влажный звук крайне похож на рваное всхлипывание. Торможу его, утыкаясь губами в пахнущие вишней волосы. Прикрываю веки, и перед моими веками взрываются звезды.

— Фиалка…

Сжав окровавленными ладонями ее лицо, нахожу рот и вжимаюсь в него с такой силой, будто иначе не смогу совершить следующий вдох. Грудная клетка тотчас расширяется. Спустя две секунды, на выдохе, ее внешнюю оболочку и содержимое прошивает сотнями импульсов.

Фиалка размыкает губы. Поцелуй перерастает в шквал. Но в этом шквале нет хаоса. Чистая сила. Могучая стихия, которая поднимает нас на ступень выше — очередную стадию неосознанной, но дико крепкой близости.