Я просто сплю, Ли. Просто сплю.

© Дмитрий Фильфиневич

Сон — экстраполяция вечерних событий. В черно-белых тонах, естественно. Антураж точь-в-точь как в тех фильмах, которые смотрел со Шмидт накануне. Вот только сюжет не для большого экрана. Процесс упоителен, но табуирован. В сюрреалистичной винтажной спальне я повторяю урок. А после беру Фиалку сзади.

Бля-я-адь… Дал бы этой киноленте десять звезд.

— Хватит меня лапать. Я спать не могу. Сейчас уйду в другую комнату.

Странно… Голос служанки, но я же вижу, что не она это говорит — рот занят другим.

На всякий случай напоминаю:

— Я тебя не отпускал.

И, блядь… Кадры сменяются, словно на чертовой перемотке, занося меня в самый конец фильма. Вижу Фиалку в чудной кружевной сорочке. Но не это главное. А то, что из-под ее груди торчит беременный живот. Меня бросает в холодный пот. Вздрогнув, так сильно сжимаю Лию, что она айкает.

— Ты меня задушишь, дурак!

Снова понять не могу, как Фиалка может это выпалить, если я вижу, как она, наглаживая раздутый «шар», улыбается.

Мое сердце сходит с ума. Пульс разрывает виски.

Что за бред? И почему мне это нравится?

Слышу свой хриплый стон и рваное бормотание, пока суматошно ерзаю ладонями по телу Шмидт. На ощупь она плоская — сто раз проверяю. Но, блядь, меня по-прежнему во всех смыслах бомбит.

— Я думаю, у нас будет дочь.

— Нет-нет-нет, никаких дочек!

Она, блядь, в своем уме?!

Видимо, нет. Качнув головой, смеется.

Беспонтовый фильм! Выключайте!

Но пленка мотает дальше. Пока я не оказываюсь в критическом, мать вашу, положении. Фух, Боже… С этой самой дочкой на руках. Ничего кошмарнее мне в жизни не снилось. Грудь сжимается, и душат слезы. Сдавленно скулю. Скулю от чувства невосполнимой потери.

Почему так больно?

Пока я держу убеждение, что оплакиваю свою свободу, сверток исчезает, и мы с Фиалкой остаемся вдвоем. В совершенно другом месте — на чужой территории.

Чувствую, как ей страшно. Никаких слов не надо.

Неожиданно для себя заявляю:

— Не бойся. Я всех порву.

И снова какая-то фигня происходит — ее губы не двигаются, но я четко слышу голос:

— Пф-ф… Я никого не боюсь. Мне жарко. Отлепись, наконец! Это все, чего я хочу! Дима? Дима? ДИ-МА!

— Не ори, а то трахну.

— А сейчас ты что делаешь?

— Я просто сплю, Ли. Просто сплю.

Наутро Золушка сбегает. Вместо чертовой туфельки трусы на полотенцесушителе оставляет.

— С-с-сука…

Меня, конечно же, захлестывает эмоциями. Сначала топит. Затем сжигает. А по остатку уже тупо колошматит.

Как она посмела сбежать? Осмыслить не способен.

Твой Идол: Ты где? Я тебя не отпускал!

Гребаная ведьма читает и, знаете, что отписывает?

Твоя Богиня: Занята.

Одно слово. Одно, блядь, слово! Но какое, мать вашу, бесячее!

Твой Идол: Где? И чем?

Больше ответов не приходит.

Твой Идол: Шмидт??? WTF???????????????

Ноль на массу.

Какой толк закидывать ее сообщениями, если она молчит? Да и зашквар все это! Не по мне!

С долбаным трудом заставляю себя закрыть приложение. Но кипеть не прекращаю. Особенно когда узнаю, что чертова зверушка отключила геолокацию.

Вот на хрена???

Да и пошла она после всего!!!

Твой Идол: Можешь не возвращаться XD

С-с-сука… Зачем я это пишу?! Не знаю! А удалить кишка тонка.

Применяю все способы обесценивания личности человека, дабы вытеснить Шмидт из себя. Только это не так-то легко, когда за грудиной запускаются обратные процессы и начинают требовать обслуживания. Жжет адово сильно!

Навожу внешний марафет. Но с внутренним беспорядком ни хрена сделать не могу. Спотыкаясь через лающую псарню, бегу из дома. Без какой-либо цели прыгаю в тачку. На автопилоте направляюсь в большой город, чтобы через час обнаружить себя рассекающим район, к которому Шмидт прикреплена по прописке. Тупость, возможно, но я, блядь, рассчитываю, что в какой-то момент она появится на улице.

С-с-сука, да, конечно, тупость!

— Че надо? — рычу с раздражением, принимая телефонный вызов.

— И какого хера ты, черт, опять без настроения? — выбивает через динамик Тоха.

— А какого хера я должен быть в настроении? — бешусь еще сильнее.

«У меня, блядь, служанка снова без трусов рассекает. Так еще не пойми где! Я должен радоваться, что ли?!» — это вслух, безусловно, не озвучиваю, но изнутри так и рвет.

— Короче, Граф, умерь свой жеребячий пыл. Я по делу, — протягивает Тоха лениво, делая паузу в лучших традициях МХАТа. — Кирилюк звонил. Хочет во второй половине месяца игру поставить.

И на кой мне эта информация?

— Прокурора нет, — напоминаю сухо.

Тоха хмыкает.

— Чует мое сердце, скоро прилетит.

— Ты, блядь, прям обо всех все знаешь, — бубню я, перестраиваясь. Свирепо сигналю, когда не впускают, хотя по факту сам нарушаю. — Ебаный ты, сука, дятел! — гаркаю в добавку.

— Это ты мне, олень?

— Не тебе, лось! Дятлу! Что непонятного?!

— Все понятно, — ржет сохатый. — А белка там рядом не сидит? Проверь. К примеру, на плече.

— Ускакала к тебе. Принимай.

— Ставлю чайник.

— Молодца. А лучше пузырь доставай.

— Третьим будешь? — приглашает невозмутимо.

— Не, не могу. Не пью.

— А вот это похвально. Так че тренеру говорить? Ты будешь?

— Нет. Скажи, что я умер. А воскреснуть планирую только в сентябре.

— Без шансов, — вяло отражает Тоха. — Кирилюк сначала нам всем яйца вырвет, а потом велит тебя откапывать.

— Так, а хули ты у меня что-то спрашиваешь, если без шансов?!

— Чтобы ты не бухтел, что я за тебя все решил! Между прочим, пекусь о твоих чувствах, старина.

— Я пиздец как тронут.

— Слушай, мой тебе совет: залижи у Шмидт прощение и поправь свое настроение, пока кого-то не убил.

В этот момент я чуть сам себя не убиваю, пролетая через круг напрямую. Хорошо, что это не на «двух столбах[1]». Только палисадник скашиваю.

Сука, ну, погоди! Через час во всех новостных каналах!

Да и похрен.

На выезде из цветника успеваю благополучно вырулить, чтобы не задеть движущиеся по полосам круга машины.

— Так ты будешь на игре?

— Да! — рявкаю на весь салон. — Все, Тох, иди на хуй.

— На связи, психопат.

— На связи, доктор.

Еще около часа кружу по городу. Без результата.

Возвращаюсь домой злой, как сатана. Еще и эти, мать вашу, щенки… Снова чуть с ног не сбивают!

— Пшли вон! — ору на них басом.

Но у них характер, блядь, матери. То бишь малахольной Шмидт. Страх неведом. Таскаются за мной, куда бы я ни пошел.

«Может, голодные?» — додумываюсь в какой-то момент. — «Придется кормить…»

Накидываю полные миски и, наконец, плетусь на террасу. Только вот и одной сигареты не удается скурить, как набившие животы псы выскакивают следом. Правда, сходу мимо меня устремляются — пробежав через газон, залетают в кусты.

«Сука, и угораздило же…» — сержусь на самого себя.

Что теперь с ними делать? Одним глазом приглядываю. Мало ли… Замираю в удивлении, когда один из хвостатых приносит в зубах палку.

Разве этому не надо учить?

Эксперимента ради беру деревяшку и бросаю во двор. Щенки, буксанув по плитке, тут же уносятся за ней. Не успевает палка коснуться земли, один из пятнистых ловит ее в воздухе и несется обратно ко мне.

— Я не собираюсь с вами играть, ясно? Пусть это делает ваша мать! — грозно выдаю я. И тут же сдуваюсь. — Черт… Ладно, последний раз.

Но на деле этот последний раз не меньше, чем на десятый круг ползет, когда из дома, со стороны прихожей, вдруг раздается шум.

Машинально сглатываю и медленно поворачиваю голову.

Окно в три стекла и гостиная в двенадцать метров, увы, не мешают рассмотреть идущую от входа Шмидт. Нагруженная какими-то пакетами, она как ни в чем не бывало направляется в кухонную зону.

Неосознанно совершаю несколько шагов в сторону, чтобы встать в широком дверном проеме террасы и посмотреть на ведьму без фильтров.

— Привет, — бросает она исключительно ровно, едва пересекаемся взглядами в незащищенном пространстве.

И розовеет. Это единственная реакция, по которой можно судить о каком-то волнении.

У меня же спазмами всю грудь и низ живота прошивает. Да и харя, уверен, тоже краснеет, дай Бог, хоть я и сохраняю утяжеленный вид покерфейса. Не отзываюсь лишь потому, что тупо опасаюсь подать голос и зазвучать, как отсасывающий дерьмо из толчка вантуз. Затыкаю рот дымящей сигаретой. С прищуром глядя на Шмидт, глубоко затягиваюсь. После выдоха отворачиваюсь и якобы спокойно бросаю принесенную псарней палку.

Лия, судя по всему, открывает холодильник и выгружает в него принесенные продукты.

Бля-я-адь…

Я, сопля, и минуты не выдерживаю. Волочусь в дом и с понтом утолить жажду втискиваюсь рядом со Шмидт. Глушу энергетик, как бэха — масло.

Благо проглатываю все, что успел набрать в рот, прежде чем служанка, продолжая выкладывать в лоток яйца, будничным тоном сообщает:

— Ночью ты кончил в меня.

Заторможенно моргнув, со скрежетом сминаю пятерней алюминиевую тару в хлам.

— А ты кончила? — все, что додумываюсь спросить, разбиваясь в догадках, в какой именно момент моего бреда у нас с Фиалкой был реальный секс.

Заметив, как она поворачивается, чтобы не тушеваться, мрачно хмурюсь.

— Это все, что тебя волнует? Мне пришлось выпить таблетку экстренной контрацепции, — говорит Шмидт, глядя мне прямо в глаза. Я пытаюсь как-то реагировать, но суть в том, что в ответ на озвученную информацию в моей башке возникает затяжной звон. — Держи чек из аптеки, — схватив мою руку, шлепает мне его на ладонь. — И вот еще из супермаркета, — припечатывает вторым.

Я отмираю.

И…

Бля-я-адь…

Не то чтобы что-то умное придумываю.

— Тебе налом или на карту?

Служанка таращится как на полоумного. Что, конечно, недалеко от правды.

— Люблю хрустящие бумажки. Но сейчас лучше на карту. Я коплю.

— Диктуй цифры.

Вот так вот искаженно происходит возврат потраченных средств. Меня самого это шокирует. Однако ничего адекватного я из себя вытолкнуть не способен.

Как только транзакция подтверждается, сразу же ухожу обратно на террасу. Пристроив задницу на парапет, глядя в одну точку, долго-долго курю. Какие-никакие движения совершаю, лишь когда зверье приносит палку. Но и им это в один миг надоедает. Так что стою и тупо травлюсь никотином.

Лия появляется на улице после наступления темноты.

— Пойдем ужинать, — зовет ровным тоном.

А у меня внутри снова все, на хрен, со щемящей мукой скукоживается.

— Не хочу, — бросаю хрипло.

Но едва Шмидт поворачивается, чтобы уйти, резко подаюсь за ней. Подаюсь и замираю, не посмев даже коснуться. Она в том же положении столбенеет. Вполоборота. Словно бы разрываясь между стремлением бежать от меня сломя голову и безумным желанием остаться.

Зачем мы смотрим друг другу в глаза? После этого напряжение усиливается настолько, что дышать невозможно. В чертовом зрительном контакте такие бешеные эмоции сталкиваются, что кажется, в воздухе они и взрываются. И после этого за моей грудиной вновь сочится жгучая, как жидкий огонь, боль.

— Обиделся? — спрашивает служанка без какой-либо деликатности.

То ли снисходительно, то ли даже презрительно…

— Да пусть меня покрасят, не обижаюсь, — выдыхаю сипло. Давлю до конца, несмотря на жуткое ощущение, будто поймал сам себя за кишку и тяну весь этот запутанный узел через рот наружу: — Просто ты не выполнила взятое на себя обещание. Ты лживая зверушка. А я лживых не люблю!

— А я — высокомерных, и что теперь? — парирует Фиалка с вызовом, скрещивая руки на груди.

— Ничего! — толкаю в бессилии отрывисто.

— К твоему сведению, Дима, я тебе не обещала сидеть здесь безвылазно до понедельника. Твои ожидания — исключительно твои проблемы.

Безусловно, я злюсь.

Как не злиться, если она с таким безразличием вываливает всю эту хрень, в то время как моей гребаной душе не дает покоя бесконечное желание обладать.

Сука, да все мое нутро уже буквально трясет.

А потому выдаю я полнейшую чушь:

— Мне похуй, что ты обещала, ясно? Ты беглянка, Шмидт. Моя беглая рабыня.

Поймав ее за руки, пытаюсь силой привязать к себе. Вот только она так же яростно упирается, не позволяя прижать к груди. И даже так между нами тысячи искр летят, а с ними в сотрудничество вступают пронизывающие кожу мурашки.

— Уймись, идиот, — шипит зверушка.

— Обними меня, если хочешь, чтобы я тебя простил, — задушено тарабаню ей в висок я. — Обними!

— Пф-ф… — фырчит, обдавая горячим и сладким дыханием. — Сдалось мне твое прощение!

А у самой при этом взгляд плывет.

Что за упертая ведьма?!

— Где ты была?

— Не твое дело! Я не обязана отчитываться!

— Лия, — цежу с нажимом.

Она шумно вздыхает.

— Нужно было съездить к бабушке, иначе она бы приехала сюда. И поверь, плохо стало бы всем! Тебе — в первую очередь!

Перевариваю информацию частично. То, что к родственнице — принимаю во внимание. Остальное — похер.

Хочу поинтересоваться, какого черта отключала геолокацию, но стремно признаваться перед служанкой, что пытался ее искать.

— Почему не предупредила?

— Потому что не обязана!

— Лия, — снова давлю.

— Потому что ты — придурок, который слышит только себя! Ты бы меня не отпустил!

Я скриплю зубами.

И…

— Допустим, — соглашаюсь героически.

Шмидт фырчит, будто вот-вот обратится в дикую кошку.

Что ей еще не так?

Я на взводе. Но не хочу продолжать сраться. Хочу совсем другого. А как это получить, не знаю. Отпускаю ведьму, чтобы остыть. Бросаю прибежавшей собачьей банде палку и со вздохом опираюсь обратно на парапет. Направляя взгляд в ярко освещенный двор, вцепляюсь дрожащими пальцами в сигарету, губами ее стискиваю и с тихим треском напряженно затягиваюсь.

И вдруг… Едва не давлюсь дымом, когда Шмидт подлезает под бок и, обвивая руками мой торс, прижимается.

Какое-то время молчу, выравнивая сбившееся вмиг дыхание.

А когда удается чуть успокоиться, шепчу, выдавая то, что застряло в мозгах:

— Так ты кончила?

— А ты как думаешь?

— Думаю, если бы я оставил тебя без разрядки, синяков бы на мне прибавилось.

Вишневые губы растягивает магическая улыбка. Я тоже не могу сдержаться — ухмыляюсь. Обнимая ведьму свободной рукой, притягиваю ближе к груди.

[1] Два столба — белая башня с гербом Одессы, расположенная на перекрестке с круговым движением у западного въезда в город.