Чем не извращуга? Уникальный экземпляр.

© Дмитрий Фильфиневич

Секс — последнее, из-за чего стоит терять голову. Но мне об этом философствовать поздно. В моем гребаном теле проходит варварская манифестация похоти. Все настолько масштабно, что охренел бы сам дьявол.

Маршрут на подъем. Сорок шагов. Горизонт в тумане.

Мотор дымит от нагрузки. Весь грудак в копоти.

Пока добираюсь до спальни, раскаленная кожа лоснится от влаги. И это не связано с физической нагрузкой. С потом выходят пережженные нервы.

Бросаю Шмидт на кровать, выпрямляюсь и замираю. В самоваре, который я держу на плечах, закипает. Активное бульканье перемежают сухие щелчки — уверен, так образуются спайки. Мышление страдает. Смотрю на ведьму, а точнее — на ее очертания, как на что-то непонятное.

Однажды черной-черной ночью, в черной-черной комнате… Ну вы поняли. Это пиздец.

Включаю светильник. Слабая вспышка, но этого достаточно, чтобы глаза Фиалки выдали лазерное шоу.

Под моими ребрами загорается. Мышцы живота шпигует шрапнелью.

Я реально это сделаю? Без подготовки? Вот так вот просто возьму и насру на свои убеждения? И куда потом засунуть тяжесть за принятое решение?

Я привык опираться на свои желания. Действовать без цели, наслаждаясь самим процессом. Сейчас же вырисовывается странная ситуация: у меня есть цель, но нет прицела.

Что делать? С чего начать?

Я, сука, так далек от кунинга, что не просвещался даже через порно. Если попадалось случайно, всегда проматывал. Теперь что? Чувствую себя словно на экзамене. А что я исполняю, когда вытаскиваю билет с темой, которую проебал? Правильно: импровизирую.

Добро. Погнали.

Только подпишем договор о неразглашении.

Сам себя шеймить[1] не собираюсь, но, блядь… Не приведи Господь кто-нибудь узнает!

— Между нами, ок? — хриплю с непреднамеренной угрозой.

— В смысле? — кривится Шмидт.

— Чтобы никому и никогда об этом не рассказывала, поняла?! — бомблю я с излишней эмоциональностью, словно об этом уже, сука, кто-то пронюхал.

Служанка закатывает глаза и цокает языком.

— Да Боже мой, Дима…

— Никому и никогда! — распаляюсь я.

Это заставляет ее отнестись к вопросу со всей серьезностью.

— Хорошо!

— Поклянись!

— Клянусь!

Так тому и быть. Смиряюсь. Можно приступать.

Только с чего? Идей по-прежнему по нулям.

— Разденься, — командую якобы уверенно.

Пока Шмидт все стягивает, трижды передумываю и снова, блядь, решаюсь. Нахожу приложение с таймером, выставляю на две минуты и кидаю мобильник служанке.

— Нажмешь старт, когда я рвану, — говорю все так же грубо.

Хуй пойми, чем мы здесь занимаемся.

Едва я засекаю наготу Фиалки, в моем, сука, конченом организме барахлят все системы. Сходу. Гвалт запредельный.

Я выключаю свет.

Я включаю свет.

И снова выключаю.

И снова включаю.

Выключаю.

Включаю.

— Что ты творишь? — в конце концов, не выдерживает служанка.

И я застываю.

Три, два, один… Самоопределение исчерпано.

Резко бросаюсь к Фиалке. Наваливаюсь. Припечатываю.

Вот она… Вот…

ОНА.

Так как на мне нет футболки, а служанка обнажена полностью, стыкуемся голой кожей в области груди. От остроты ощущений нас практически одновременно сотрясает дрожь. Ведьму — с секундной оттяжкой. Вот пусть не врет, что не подчинена этой связи равно как я! Бермудский треугольник, блядь. Какой там кунинг? Я, сука, готов измерить окружность этого треугольника. И квадратуру тоже, ага. Похрен, насколько непостижима поставленная ею задача. Можно ведь пройти сквозь пространство и время, правда? Можно!

Целовать в губы служанка себя так и не позволяет. Упрямо требует аттестации снизу.

С мрачным видом спускаюсь.

Но только я залипаю на экзотическом фрукте, который мне волей-неволей предстоит сегодня попробовать, Фиалка вдруг сдвигает бедра.

— Это что такое? Как я лизать должен? Через колено? Ты, блядь, нарочно дразнишься? Это, сука, даже не дрючка мозга! Это прерванный половой акт с ним! — злюсь я.

Ведьма мне в эмоциях не уступает. Приподнявшись на локтях, лютым взглядом пронизывает.

— А что ты там высматриваешь? Ты должен делать дело, а не изучать меня!

— Хочу и изучаю, Шмидт! Я, если ты не знала, что попало в рот не кладу.

— Долбаный чистоплюй!

— Давай, блядь! — тут я уже почти рявкаю. — Раскинь ноги пошире, зверушка. Мне нужно оценить объект работы.

Лия падает обратно на матрас, с рычанием вжимает в него кулаки. Это длится секунды. Благо ее попускает раньше, чем накрывает меня. Расслабившись после серии вздохов, она разводит бедра. А заодно разводит и меня — на нервы, как на бабки. Это ограбление века.

С-с-сука…

Мой горячечный взгляд упирается в самую сердцевину запретного плода. В блестящую от влаги и шелковистую вишневую сердцевину. У крошечного отверстия сок собирается каплями. И это при учете того, что я планирую делать, должно вызывать отвращение. Должно. Однако меня распирает от вожделения. Тяжело сглатывая, я, конечно, упорно отрицаю свою жажду.

Откуда она взялась?

Пару раз я действительно присматривался к расщелине Шмидт. С чисто научным интересом. Хотел понять, чем ведьма так манит? Ну, кроме жопы. И сисек. И запаха. И губ. И глаз.

Блядь…

Ничего я так и не понял. Зато успел пристраститься и незаметно примкнуть к тайному ордену пиздовоздыхателей.

С-с-сука…

Бабочка. Вот на что похожа самая интимная и сокровенная часть Фиалки. И выглядит она как реально живое трепещущее существо. Спящее. Адски нежное. По правде, эту бабочку и хуем-то тревожить жалко.

С-с-сука…

Чем не извращуга? Уникальный экземпляр.

И все же я до последнего надеюсь, что подвиг, который я собираюсь провернуть — вынужденные меры. Крестовый поход за минетом. Естественно, мне не понравится! Рассчитываю на легкое чувство отвращения. Единожды взяв посев у ведьмы, я не заражусь куниманией. Это просто невозможно.

Мы не пишем историю. Нет. А если и пишем, то почерк у меня такой хуевый, что черт не разберет. Через неделю ни один из нас про этот случай не вспомнит.

Я не подсяду. Я не подсяду. Я не подсяду.

Но, блядь… Ее аромат. Мускусный и кисловатый. Насыщенный запах искушения. Это что-то безумно волнующее. Влечет меня. Невзирая на страхи, не дает отступить. И отвлечься на что-то иное, хотя бы мысленно, шансов тоже нет.

Я по-прежнему не знаю, с чего начинается процесс пиздолизания. Но учитывая то, что клитор является самой чувствительной частью женского организма, решаю стартовать с этой точки. Щеки горят, когда трогаю ее языком. Упругий бугорок, отзываясь на стимуляцию, тут же дергается. А может, дергается сама Шмид. Я не знаю. Уже не контролирую. Просто раскрываю ее шире, удерживаю в нужном мне положении и припадаю настойчивее, усиливая не только давление, но и зону захвата территории.

«Попробуй меня языком…»

Я пробую. И мне, блядь, нравится. Мне, сука, так сильно нравится!

Как это возможно???

Забившееся в ахуе сердце исполняет тройной аксель.

Я яростно протестую. Не хочу признавать.

Нет. Нет. И еще раз нет.

Отрываюсь от загадочной щели. В шоке таращусь на нее, не замечая даже того, что слизь ведьмы взяла мой подбородок на вязкий трос. От бешеного, мать вашу, возбуждения каменею. Но это оцепенение длится недолго. Как только микродоза колдовского нектара распадается в моем организме на атомы, я понимаю, что хочу продолжения.

Вылизать все, что есть.

Это агония страсти. Оральная стадия. Я не знаю, где брать лекарство. Сука, я ведь не думал, что когда-то до нее скачусь!

У меня, блядь, слюни текут. Чтобы скрыть это, вновь припадаю к пилотке Шмидт. Заглушая ее мякотью дикие голодные звуки, с невесть откуда взявшейся смелостью еложу языком по всей площади. В один миг на меня, как на царя Тантала, укравшего у богов Олимпа амброзию[2], обрушивается чувство вечной жажды. Пробую всю Фиалку — от клитора до влагалища. Не в состоянии себя контролировать, предаюсь животной похоти. Старательно убираю живицу с нежной плоти, а она прибывает и прибывает. Ведьма тает, как снежная вершина. На вкус ощущается крайне необычно. Ни на что не похоже.

Она слаще, чем мед. Интимнее, чем самый развратный секс. Пошлее, чем грех. Острее, чем стыд.

И трепещет Шмидт как никогда сильно. Кажется, что каждый взмах моего языка оголяет ей нервы. Больше и больше. Она стонет. И даже кричит.

Напиваюсь. Вот теперь я напиваюсь. В хламину.

Не ведаю, что за гормоны заварили эти котлы, но внутри меня бурлят тысячи источников.

Только додумываюсь ворваться языком вовнутрь лона Шмидт, над моим вспотевшим кумполом раздается пронзительный звон секундомера, оповещающий об истечении двух чертовых минут.

Я дергаюсь, стремительно отрываюсь от запретного плода. Спешно стираю с лица терпкий нектар ведьмы. Но во рту-то он остается. Продолжает дразнить воспаленные рецепторы. Заставляет желать о незамедлительной пролонгации тупого договора.

Мне ведь мало. Мне, сука, так мало!

Это все? Все? Кунимэн?

Вскидываю взгляд, в полном потрясении смотрю Шмидт в глаза.

Официально: никогда прежде мой стыд не являлся таким обширным и глубоким.

Попросту не пережить.

Обещаю себе, что больше никогда… Никогда и ни за что!

— Твоя очередь, — толкаю свирепо, сгоняя служанку с места.

Распихав подушки, сажусь к изголовью вплотную и сдергиваю штаны. Глядя на раскрасневшуюся ведьму, расчехляю дубину. Взглядом и действиями даю понять, что отделаться у нее не получится.

Впрочем, она и не пытается. Ползет на коленях ко мне. Этого достаточно, чтобы приблизить меня к предынфарктному состоянию. Но я же бесстрашный — лезу лапами к сиськам Шмидт. Жамкаю их, пока она не берет в руку мой вздымающийся член.

Да, блядь… Яростно шиплю. Она ведь как кипяток.

Психанув, сжимаю ладонью шею Лии и резко дергаю вверх, чтобы со всей дури впиться в мягкие губы.

Целую жадно, сердито, неистово. Увлекая в водоворот бушующей во мне страсти, заставляю дрожать и задыхаться. Насилую рот ведьмы, утверждая свое право над ней.

Как она смеет отказываться со мной целоваться?!

Снова губы горят, будто перцем намазаны. Снова. Этот огонь стреляет по языку, ползет по горлу и проваливается внутрь меня. Отстраняюсь, когда у самого дыхание спирает. Так мне хочется ее заклеймить, что, глядя на распухшие вишневые губы служанки, плюю ей в рот.

Следом приказываю:

— Соси.

И притягиваю Шмидт лицом к своей пульсирующей от похоти пунцовой шляпе. Она покорно заглатывает. По моему члену стекает слюна. Ее или моя — похрен. Потому что в следующее мгновение Фиалка, скользя по моему члену своими сочными губами, продвигается ниже. И ниже. И ниже. Мать ее, это невероятно, но она вбирает практически весь мой член.

Глубокий минет в исполнении ведьмы — это фаллотерроризм.

Растущая в моем организме ядерная реакция тотчас переходит в финальную фазу.

Я собираюсь кончить.

Ощущая, как воспламеняются расположенные по телу нервные окончания, содрогаюсь. Выдавая недюжинные децибелы и мощнейшие вибрации, протяжно стону. Этот плотный звук быстро переходит в рваный хрип, едва я чувствую в семенном канале жгучее давление.

И вдруг Лия идет на подъем и выпускает изо рта мой член.

— Какого хрена? — негодую я, тщательно скрывая за грубостью отчаяние.

Служанка не менее возмущенный взгляд вскидывает.

— Ты не включил таймер… — шепчет сбивчиво.

— Сейчас он нам не нужен, — рычу я.

— В смысле? Как я должна знать, сколько мне сосать?

— Соси, пока не накроет.

— Меня или тебя?

— Блядь, Фиалка… Просто соси.

Больше она ни звука не издает.

Наклоняясь, вновь обхватывает мою головку губами. Я запутываюсь пятерней в кудрявых волосах, когда пытаюсь их убрать, чтобы получить обзор на ситуацию. И едва вижу эту пошляцкую картину, толкаюсь навстречу своему счастью.

Пару секунд наблюдаю, а потом, слегка придушив сладкую ведьму, притягиваю ее ближе. До тех самых пор, пока острый подбородок не упирается мне в яйца. Лия не дергается. Расслабляется и принимает. Позволяет медленно трахать свое горло. На большую амплитуду я не способен. Вытаскиваю член изо рта служанки, когда полностью теряю над ним контроль. Напор спермы столь велик, что дергается весь шланг. И я, как ни пытаюсь быть аккуратнее, словно сопливый юнец, забрызгиваю все — губы, щеки, глаза, лоб, волосы и даже сиськи Шмидт. Меня разрывает от удовольствия. Бьюсь в конвульсиях. Сотрясаюсь. Кульминация не прекращается так долго, что кажется, скорее я сдохну, чем прервется поток. Но все опасения бесследно уходят, едва все стихает.

— Я хочу еще, — сиплю шокированной Шмидт. — Две на две. Снова. Согласна?

[1] Шеймить — стыдить.

[2] Отсылка к древнегреческому мифу о царе Тантале, который за свои преступления был обречен на вечные муки голода и жажды. Стоя по горло в воде, он не мог достать воды и, видя близ себя роскошные плоды, он не мог овладеть ими: как только он открывал рот, чтобы зачерпнуть воды или поднимал руки, чтобы сорвать плод, вода утекала и ветвь с плодами отклонялась. Отсюда пошло выражение «танталовы муки».