Если я сделаю то, что ты хочешь…

© Дмитрий Фильфиневич

Снова привычная реальность падает. Снова я не я.

Ау, индивид? Куда, блядь, урыл?

За окном льет дождь. В гостиной погашен весь свет, а исходящее от плазмы чб-зарево — мизер, неспособный рассеять внушенную моему извращенному воображению интим-атмосферу.

В распоряжении кресло, кушетка и два дивана, а я валяюсь на ковре рядом со Шмидт и чертовой псарней. Ах да, рядом еще клубника, которой ведьма подпитывает свою колдовскую силу. Она кайфует, пялясь в экран, а я хуею от вида сливок на ее губах. Подвисая на сюжете, служанка не сразу их облизывает. А уж когда облизывает, в рот отправляются и липкие пальцы. В очередной раз поражаюсь тому, что эта ее дурная привычка так вштыривает! Кто-либо другой подобными действиями вызвал бы сугубо омерзение.

— Поцелуй меня. Поцелуй меня, как в последний раз, — льющийся из динамиков объемный звук заполняет собой все пространство.

Нет шансов не услышать.

Шмидт краснеет и смущенно кусает губы. Повернувшись ко мне, смеется.

Я веселья не разделяю. Не в силах. С трудом таскаю в себя и из себя воздух. Во мне будто какой-то мотор сдох. Хотя сердце пашет исправно. Даже чересчур рьяно.

Думаю о том, что Лия сказала, будто бы я должен постараться, чтобы ей было интересно. А сделать ни хрена не могу.

Я хочу ее рот. Хочу раздеть догола. Хочу загнать в ее ведьмовское тело член.

С каждой гребаной секундой накал усугубляется.

Дураку понятно, что я нуждаюсь в системном предупреждении, с которым появится возможность переключиться. Но мое сознание не мне, а какому-то дьяволу на руку работает. Штормит нереально. Сука, да такого эффекта ни одно запрещенное вещество не дает! Шмидт вновь сосредотачивается на экране, а я с шумным выдохом откидываю голову на подушки дивана, которого до этого касался лишь спиной.

Прикрывая глаза, невольно задаюсь вопросом: «На что, блядь, похож этот вечер?» Никак не могу подобрать определение.

Странное перемирие. Обманчивый союз. Мучительная связь.

Какова моя участь? Наблюдать и страдать? Пиздец, удовольствие.

Предо мной, как перед Гамлетом, предстает экзистенциальная дилемма: поить или не поить. Да, я в курсе, что там несколько о другом. Но суть в том, что в масштабах моя проблема ничуть не меньше.

Я хочу, чтобы Шмидт подтаяла. Вот только моя надменная натура желает, чтобы она вся со мной была. В трезвом уме. Это важно.

Да, важно. Но сколько нам еще молчать? Четверть меню итальянского ресторана оприходовали в тишине. Скоро Фиалка прикончит и клубнику. И что, мы тупо ляжем спать? Я просто не знаю, о чем говорить. Блядь, да, конечно, знаю… Только не с ней!

Разве у меня есть выбор?

Испустив тяжелый вздох, поднимаюсь и плетусь в сторону бара. Шмидт отлипает от экрана. Все так же молча наблюдает за тем, как я открываю шампанское и разливаю шипучку по фужерам. Не говорит ни слова, даже когда я, подхватив бутылку и бокалы, возвращаюсь, чтобы вручить один из них ей.

Принимает.

Сука, неужели уговор «не скандалить» в нашем случае равен исключительно молчанию? Бухаем ведь тоже молча!

Лишь после второго фужера язык развязывается.

— Что происходит? Почему ты смотришь фильмы о любви? Я не понимаю, ведьма. Это так на тебя не похоже.

Все, что я делаю, чтобы эти вопросы не звучали как начало конфликта — убираю мат, приглушаю голос, расставляю паузы и тяну некоторые слова.

— Какая любовь, Дима? — отбрехивается моя порозовевшая визави. — Это военный фильм.

Хмыкнув, качаю головой. Одновременно с этим тихо ржу. Таким образом мягко показываю, что ни хуя не верю в ее ответ.

— Что? — возмущается Лия.

Ведьма с бездонными глазами, в которых хранится таинство бытия.

Один ее взгляд вызывает у меня и гремучую боль, и глубокую печаль, и щемящую тоску, и ошеломляющую радость.

— Ничего, — буркаю угрюмо.

Шмидт щурится.

— Ты обещал, что мне будет весело. А мне не весело. Я хочу уйти.

Блядь, я ненавижу себя за это, но факт есть факт: на это заявление мой организм отзывается ебаным стрессом — грудь резко опаляет жгучим жаром, сердце принимается убойно топить, мышцы в районе шеи и плеч деревенеют от напряжения, следом за выступившим на коже потом появляется дрожь.

Я должен что-то сказать. Вот только язык в пересохшем рту вдруг разбухает и превращается в бесполезное бревно. Молчу, будто мне похуй.

Хотя более чем уверен, что глаза опровергают сей факт — таращусь на Шмидт в несвойственном для себя приступе паники.

Она же, вздохнув, возвращается к просмотру унылого кино.

Максимально незаметно перезагружаю легкие. С выдохом будто проседаю. Вязну в каком-то дерьме.

Какое уж тут веселье?

Сердце не замедляется ни на секунду. А периодами, когда особо трешовые мысли наводняют мозг, еще и ускоряется.

Почему она не уходит? А если соберется, как я ее, мать вашу, остановлю?!

Заливаю тревожность шампанским.

Сука, со Шмидт я точно сопьюсь. Психушка не за горами.

Что за хрень?

Дело ведь не только в физической потребности припарковать свой член во влажном теплом месте. Через блядскую близость я рассчитываю закрыть те вопросы, которые не способен решить вербально.

Проходит еще минут сорок.

У ведьмы стартует новый фильм. А меня, наконец, догребает.

Когда на экране снова начинаются разговоры о поцелуях, понимаю, что третьего шанса у меня не будет. Может, в вине, как принято считать, и нет истины, но в нем однозначно реально утопить свою гордость.

Остается надеяться, что алкоголь ослабил и ненависть Шмидт.

Резко подавшись в сторону, скольжу ладонью по спине служанки. Чувствуя, как она вздрагивает, веду второй рукой по ее животу и сцепляю с первой на боку в замок.

Лия дергается. Пытается освободиться. Но я уже не отпускаю.

— Со мной был твой лучший поцелуй, — выдыхаю, наблюдая за мимикой ее лица.

— Ты напился, что ли? — шепчет зверушка задушено.

— Просто признай, — настаиваю. И повторяю: — Со мной был твой лучший поцелуй.

— Мечтай!

В другой момент я бы разозлился. Однако сейчас мне хочется смеяться, ведь подтверждением моего заявления служит столь редкое природное явление, как волнение Шмидт. Его, мать вашу, в книгу Гиннесса можно заносить.

— А что, нет? — толкаю довольно, не позволяя ей вырваться. — Иди сюда, — зову нахраписто. И, не сдержавшись, сам к ней лезу. Прижимаюсь губами к тому месту на шее, где под тонкой кожей тарахтит пульс. — Иди сюда и докажи, что я не лучший…

— Нет, Дима… Нет… — задыхается ведьма, в то время как я принимаюсь влажно мусолить каждый, блядь, доступный сантиметр ее тела.

— Докажи, что не поплывешь от моего поцелуя.

— Нет!

Этот выкрик достаточно громкий, чтобы послужить определенного рода сигналом. Ослабляю тиски и отстраняюсь. Сосредоточенно смотрю девчонке в глаза.

Она явно пребывает в растерянности. Но, поймав мой взгляд, все же хохочет.

С меня смеется? Похрен.

— Иди сюда, — рычу настойчивее и вновь ее притягиваю. Вдохнув вишневый запах волос, прикрываю глаза и взбудораженно с одышкой тарабаню: — Я готов обещать тебе пол ебаного мира, Шмидт… Блядь… Весь ебаный мир!

По звуку это, черт возьми, фа диез первой октавы.

А по смыслу… Шок чистоганом.

Замерев у шеи ведьмы, впадаю в затяжной транс.

Настолько?! Настолько она мне нужна?!

Ерунда же… Я действительно критически пьян.

— Ну ты и сказочник, Дима… — оживает Лия. Снова смеется, но голос при этом хрипит и подрагивает. — Дуремар!

Да мне похую, как она называет. Все, что интересует — ее недоиспользованное тело. Точка.

— Дай мне, — выпрашиваю с неистовством одержимого. — Дай.

Так крепко Шмидт стискиваю, что сам последствий своей силы опасаюсь.

— Ни за что… — пыхтит она, упорно отталкивая. — Ты мне что сказал?

Зажимаю служанке ладонью рот, когда понимаю, что она собирается повторить все те ужасные слова.

— Забудь, — требую жестко, едва скрещиваем взгляды. — Это вранье галимое! Все вранье!

Лия молчит.

Прожигая своими горящими, словно раскаленные угли, глазами, добирается до самого чувствительного и уязвимого места в моей черной душе. Уже не удивляюсь тому, что она точно знает, куда идти. И, конечно же, ни на миг не сомневается в своих действиях — минирует и подрывает.

Это не часть войны. Это хладнокровное устранение прогнивших тканей.

Пока незаметно хватаю ртом кислород, Шмидт смахивает мою ладонь со своих губ и с горячностью выпаливает:

— Докажи, что действительно помешан на мне!

Такая формулировка, когда она исходит из уст Лии, меня пиздец как не устраивает. Это полная хуета! Я не должен подтверждать! Но я, блядь, не в том положении, чтобы выкручиваться.

Сдавленно сглотнув, мечусь по ее лицу всполошенным взглядом.

— Как? — уточняю в итоге, впервые соглашаясь с тем, что проклятая ведьма Шмидт является моим наваждением.

Ее щеки загораются.

Я, блядь, тешу себя надеждами, что это хороший знак. Сука, до последнего! Пока Фиалка не преодолевает столь ценную для меня стыдливость.

— Попробуй меня языком, — задвигает она коварным шепотом.

Нихуя себе канонада[1]…

Я, мать вашу, не злюсь. Я не злюсь! В принципе никаких особых эмоций не испытываю.

Просто отвечаю твердо, по факту:

— Нет.

Шмидт разочарованно кривится.

— В таком случае я продолжу думать, что отвратительна тебе, Фильфиневич. К счастью, я все еще способна жить с этой мыслью.

Вот после этого я свирепею.

— Ты, блядь… — сиплю я и торможу.

Сиплю и торможу. Сиплю и торможу. Сиплю и торможу.

С-с-сука…

Совершаю глубокий натужный вдох и столь же интенсивный выдох, чтобы по итогу рявкнуть:

— Ты, мать твою, понимаешь, что требуешь?!

— А как же «весь гребаный мир»? — припоминает язва мне мои же тупые обещания. — По-моему, куннилингус — это совсем крошечная часть вселенной. Не вывозишь своих обещаний?

— Ты-ы-ы… — снова выталкиваю на гудящем дрожью выдохе. Пока, наконец, не рычу: — Даже слова этого не произноси.

— Окей. В таком случае отпусти меня, Дима. Потому что любое твое действие без моего вербального согласия я отныне буду считать насилием.

Сказать, что я хренею — ничего не сказать.

— Ты охуела, дама? — агрессивно выдыхаю Шмидт в губы.

— Может быть. А у тебя, походу, фильтр слетел!

Мне, блядь, приходится ее отпустить. Не насиловать же в самом деле.

Шмидт поднимается, относит спящих щенков на лежанку и уходит в ванную. Я возвращаюсь на свое место у подножья дивана, подпираю рукой голову и застываю в сраном оцепенении. Не шевелюсь, пока служанка не возвращается.

— Включи музыку, — просит она, бросая мне пульт.

Стиснув челюсти, выполняю ее, как и всегда, не особо вежливую просьбу.

Следующие полчаса пью, наблюдая за тем, как ведьма кайфует под музыку. Нет, это не хореография секса, которой жаждет моя алчная натура. По большей части Лия дурачится. Но при этом нельзя не отметить, что ее тело двигается так, словно не музыка ею управляет, а она ею. Задает ритм.

Что ж, блядь… Делаем выводы. Ей подвластен не только я, но и любой композиционный ряд. А возможно, все на свете.

Шмидт не боится быть собой.

Просто удивительно, как в одном человеке может сочетаться абсолютно невменяемая придурковатость и безумнейшая страсть.

Похрен, конечно.

Но все-таки…

Мне вдруг становится интересно: какая она, ее нежность?

«Попробуй меня языком…»

Запретные мысли. Почти преступные.

Воскрешая это условие, разъяренно смотрю на веселящуюся служанку. Убежден, что не пойду на это. Конечно, нет. Нет! Нет!!! Но, с-с-сука… Должен признать: ведьме удалось заронить в моем долбанутом организме зерно сомнения.

И это вам не какое-то там райское яблоко. Это жгучее, сверкающее и активно растущее ядро искушения.

Я хочу ее трахать.

Я. ХОЧУ. ЕЕ. ТРАХАТЬ.

Я. ТАК. СИЛЬНО. ХОЧУ.

Бред. Ерунда. Ахинея. Но я умру.

Тупость. Но я умру.

Ничтожность. Но я умру.

Я У.М.Р.У!

Шмидт же и без меня зашибись. Вон как тащится! Смотреть противно!

Залив в себя остатки шампанского, поднимаюсь на ноги и иду к ней, чтобы напомнить, кто здесь, мать вашу, хозяин.

Пора тормозить беспонтовую вечеринку.

В намерении более чем тверд. Но… Едва я приближаюсь к ведьме и случайно с ней соприкасаются, меня поражает такой силой тока, что соскочить с этой волны я уже не могу.

Шмидт прекращает танцевать. Поджав губы, отходит. Ловлю ее за руку и прижимаю к груди. Там, за ребрами, сходу пожар начинается. И ползет это пламя по всему, сука, организму.

Глаза щиплет. Сердце троит. Мозг клинит. Нервная система беспощадно лагает.

Но я все равно заставляю ведьму с собой танцевать.

Зачем? Лишь бы доказать, что имею право?

Этот долбаный медляк выкачивает последние силы.

Какого хера?

Это ведь… Фигня.

Ничего серьезного. Пшик. Одноразовая развлекуха.

— Если я сделаю то, что ты хочешь… Ты… Тоже... — запинаюсь, не в силах поверить, что реально это говорю. — Возьмешь в рот?

Душераздирающая демоница Шмидт краснеет, словно я ей хвост поджег.

И все же изъясняется она понятнее моего. Почти ровным тоном рассуждает:

— Это будет мой первый минет. И если мне не понравится, никакой долг не заставит продолжать. Я прекращу.

— Сучка… — сиплю я, разрываясь между восторгом, досадой и уже совсем смутным чувством протеста.

Нервные клетки убиты. Некому митинговать.

Шмидт молчит. Типа ей ваще амбивалентно.

Я же, как себя ни уговариваю, уже заткнуться не могу.

— Делаем так, ведьма… Я просто попробую, чтобы ты успокоилась, ясно? Минуту я лижу тебе. Минуту! И все! Поняла?

Сам себя оглушаю.

Это, мать вашу, сон? Что происходит вообще? Кто в меня вселился? Он, сука, погубит мир!

— Эм-м… Ну, окей, — мямлит служанка. — По рукам, Люцифер. Минуту я тебе сосу!

Что, блядь? После всего?

Жестко скриплю зубами.

— Ладно, ведьма. Повышаем на пять! Пять, и точка.

— О-о, нет-нет. Это уже чрезвычайно много! Мое предложение — две минуты. Я не хочу, чтобы ты кончил.

Не может, чтобы не подъебать.

Только мне официально похуй.

— Когда мой член окажется в твоем рту, счет пойдет на секунды. Так что приготовься глотать, зверушка.

Она теряет дар речи. Сука, наконец-то!

Подрываю ведьму на руки и несу наверх. Прямиком в спальню.

[1] Канонада — сильная стрельба из артиллерийского орудия.