Ты обалдел, родной?

© Амелия Шмидт

У человеческого организма есть замечательная особенность — как только нам становится хорошо, мы напрочь забываем плохое. Я и раньше это замечала. Охотно пользовалась для сохранения ментального здоровья. И лишь сейчас задумываюсь, что в определенных аспектах жизни эта способность грозит чертовой опасностью.

«После того, что ты мне наговорил, даже магнитное поле бессильно!»

Ах, какой изумительный пиздеж…

Я могу решать задачи по высшей математике, теоретической физике и практической химии. Могу отличить Ван Гога от Гогена. Могу цитировать Ницше.

Но, черт возьми… Я ни хрена не могу сопротивляться той дьявольской силе, которая связывает меня с Фильфиневичем!

Нулевая защита.

Любой контакт с ним наполнен тайным смыслом. А тот в свою очередь является моей глубинной уязвимостью.

«Это просто страсть!» — пытаюсь отбрехиваться перед судом своей внутренней идентичности, пока не найдена разгадка мистического тяготения.

Нужно бы притормозить с ласками, врубить сарказм на полную, жестко высмеять душегуба… Дойти в своих шуточках до хрипоты. Я ведь богиня сатиры! Мом[1] отдыхает! Лишь на издевках позволено садить голос. Однако я убиваю голосовые связки на стонах удовольствия. Когда каждый, даже самый похотливый взгляд Фильфиневича пропитан лютой потребностью, трезвые мысли подают в отставку, бросая мой мозг с двумя извилинами, обе из которых отвечают за наслаждение. Первая — за мое, вторая — за Димино. Это, понимаете, как импорт и экспорт. Незаконный, конечно же. Никаких деклараций мы не оформляем, потому что завтра, когда вернется к работе мозг, об этом нельзя будет помнить.

Интересно, какая мне, к черту, разница, хорошо ли Люциферу? Зачем мне это?

«Может, затем, что ты в меня влюблена!»

Глупость, конечно! Это как не было правдой, так ею и не стало.

Все в порядке. Я никогда не полюблю Фильфиневича. Нет такой опции.

Господи… Ну, как же он смотрит! Разве можно в ком-то настолько сильно нуждаться?! Почему я??? У него ведь кандидаток — бери не хочу! Характер этого желания — неизведанная материя.

Никак не могу поверить, что брезгливый нарцисс согласился на куннилингус. Я ведь просто так выдвинула это условие… В надежде, что он отстанет! А он такое выдал!

Пребывая в некоторой растерянности после первого орального опыта, четкого согласия на второй заход не даю, но Дима набрасывается, едва возвращаемся из душа. Подминая под себя, целует. И если вернуться к Ницше, то я бы заметила: «Тот, кто сражается с монстрами, должен следить за тем, чтобы самому не стать монстром. Пока ты вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя». Поцелуи Люцифера — настолько мощная энергия, что рушатся законы мира. Так и формируется новая реальность, в которой электричество существует в молекулах воздуха, земля вибрирует от напряжения, гравитация усилена, а течение времени ускорено.

Мы не вытерлись. Мокрые капитально. С волос Фильфиневича капает мне на лицо. От моих же прядей, да и всех остальных частей тела в неменьшей мере, сыреет постель. Большое скопление влаги образуется между нашими с Димой грудными клетками и животами. Скользим ощутимо. Кожа, покрываясь мурашками, пропускает холод. Это вызывает дрожь. Но эта дрожь крайне кратковременна. Демон трется своим твердым телом, и за миг меня бросает в жар. Уж что-что, а добывать огонь он умеет. Еще через мгновение я чувствую себя злаковым зернышком, в котором начался процесс алкогольной ферментации.

«Докажи, что не поплывешь от моего поцелуя…»

Боже… Как же меня несет!

Я не то что плыву… Я таю. Пачкаю простыни и пробирающегося мне между ног душегуба. Он явно не против. В этом плане у Мистера Совершенство, как и прежде, отказывает первый принцип идеальности — принцип маниакального чистоплюйства. Он раздвигает мои бедра шире и добровольно измазывается в вязкой слякоти моего возбуждения.

Боже… Что это за звук? Я почти подвываю, когда член Фильфиневича задевает клитор. Одно долбаное скольжение, и в паховой области рассыпаются искры. Это еще не оргазм, но ощущения очень острые. Я вскрикиваю. Не мешает даже то, что Дима в этот момент продолжает одержимо зализывать мой рот. Когда же мне все-таки удается увернуться, проходится влажными губами по шее, оттягивает зубами сосок.

И снова я ору.

А он лишь крепче впивается — поймав грудь ладонью, сосет пульсирующую вершину с такой интенсивностью, словно рассчитывает и из нее добыть какую-то жидкость.

Мое сердце решает, что с него хватит. В неудачных попытках совершить самоубийство, с нарастающей силой врезается в ребра. И Люцифер это, конечно же, чувствует. Однако не останавливается. Своими жадными ласками он доводит меня до исступления, вынуждая не только одурело стонать, но и позорно подмахивать бедрами. Безумное удовольствие прошивает тело, когда толстая дубина демона елозит между моих распухших от желания половых губ.

И вдруг он отстраняется. Сосредотачивая на мне взгляд, краснеет.

— Эм-м… Думаю, пора приступать ко второму периоду, — заявляет пренебрежительно, словно его, блин, кто-то заставляет это делать. — Врубай таймер.

«Две на две…» — вспоминаю и заливаюсь красками стыда следом за побагровевшим Люцифером.

Спасаясь от смущения, собираюсь выпалить, чтобы не сравнивал оральный секс со своим гребаным баскетболом, но язык немеет. Пока я справляюсь с этим недугом, Дима спускается вниз и ныряет лицом между моих трясущихся бедер.

Видеть его там — начало сердечного приступа.

А уж чувствовать…

— О-о-ох-х… — протягиваю на выдохе, когда он припадает ртом к пылающей влажности.

Практически вслепую жму на экран, чтобы запустить отсчет времени, и падаю обратно на матрас. Распластавшись, задыхаюсь. Тело буквально выкручивает от наслаждения. Спазмами и конвульсиями поражает не только мышцы, но, кажется, даже кости.

Меня подбрасывает.

Уверена, если бы кто-то додумался подключить ко мне электрическую систему усадьбы, я бы долбанула ее такой силой, что обесточило бы не только земли Фильфиневичей, но и близлежащий академгородок.

«Ты невкусная!» — невольно вспоминаю выданные Димой оскорбления.

Нет, я, конечно, и так знала, что это ложь. Но как же сладко все-таки видеть, как ему на самом деле вкусно! С той самой безумной жаждой, которая не перестает меня поражать, сколько бы мы не занимались сексом, он раскатывает сочащуюся из меня влагу между моих половых губ, собирает ее языком, пробует, издает какие-то урчащие звуки, натужно вдыхает запах и снова лижет, не пропуская ни миллиметра плоти.

Я бесстыже кричу и кладу ладони Диме на голову. Усиливать давление нет потребности, он и так вжимается до такой степени, что у меня под веками загораются звезды. Все, что я делаю, безотчетно. Просто инстинкты.

Поерзывая ступней о простынку, со стонами стягиваю ее подгибающимися пальчиками. И одновременно с этим руками зарываюсь демону в волосы.

Нет, это невозможно терпеть… Невозможно!

Закидываю ногу Диме на спину. Лютый треш, но я зачем-то постукиваю пяткой по его лопатке. Постукиваю и скулю.

Ох ты ж чертов щитомордник!

Фильфиневич впивается зубами мне в клитор. Кусает его, а затем с той же дурью, с которой обычно терзает мои соски, всасывает. Не выдержав полноты сумасшедших ощущений, я прогибаюсь в пояснице, отрываю от матраса таз, и таким образом мой лобок оказывается на возвышении. Душегуб с влажным причмокиванием отрывается. Вскидывает на меня затуманенный похотью взгляд. И снова помимо животного голода в его темных глазах мерцает смущение. Губы припухшие, красные, мокрые и блестящие от моего секрета. Скулы горят. И это та-а-ак мило… Господи, та-а-ак возбуждающе!

Спустя мгновение лицо Люцифера, конечно, принимает более привычное выражение — недовольное. С ним же он давит ладонью мне на живот, заставляя опуститься обратно на матрас. Пару секунд хмуро смотрит мне между ног, будто не решаясь на новые ласки. Благо это длится недолго. Не успеваю я расстроиться, его ресницы, дрогнув, опускаются, а сам он, втянув носом воздух, впивается в мою плоть, словно в мякоть райского фрукта.

Трепещущий бугорок клитора охотно отзывается на ласку вражеского рта. Стенки влагалища сжимаются, откровенно требуя член. Фильфиневич это каким-то чудом улавливает и вставляет в меня палец.

— О-о-о… — хватаю ртом воздух, ощущая, как по телу распространяется предшествующий оргазму колючий жар. Едва это пламя достигает головы, сердце будто дополнительный реактор активизирует. Яростный грохот разбивает мою грудную клетку с такой силой, что кажется, вместе со мной в этот миг затрясся весь мир. — О-о-о… Боже… Боже…

Трахая меня пальцем, Дима продолжает настойчиво и сосредоточенно лизать мой набухший клитор, концентрируя на нем все свое внимание.

— О Боже… Да… Да… — тарахчу я, неосознанно дергая графа за волосы. Но едва мое лоно пронизывает первый серьезный спазм удовольствия, срабатывает гребаный таймер. — Не-не-не… Не сдавайся! — протестую в отчаянии, что вновь останусь без разрядки. Но он все-таки прерывается. И я, приподнимая голову, ору, словно фурия: — ДИ-МА!!! Тебе, что, трудно?! Мне осталось чуть!

Толком не вижу его, потому как перед глазами разноцветные блики мелькают. Зато хорошо, несмотря на бешеные удары сердца, слышу:

— Умоляй меня, зверушка.

Ох, Люцифер… Подловил!

— Умоляю, — шепчу я, утопая в новых волнах жара. И тут же все порчу истошной претензией: — Дождался, дурак?!

— Ты просишь без уважения… Давай повежливее, малыш. Ты сможешь. И не забудь обращение, Фиалка.

— Какое, к черту, обращение? — рычу я. — Дон Корлеоне?!

Пока ведем переговоры, Дима непрерывно кружит пальцем вокруг входа в мое влагалище. Не дает остыть, но и не позволяет кончить.

Еще этот чертов секундомер… Продолжает пищать!

— Ты должна сказать: «Умоляю, мой Господин». И так, чтобы я поверил, что ты этого хочешь.

Ну, подлец! Ненавижу!

— Цена меня не устраивает. Спасибо. Справлюсь сама, — выдыхаю я исключительно культурно. Правда, после снова срываюсь: — Уберись! Дай подняться! Мне нужно в туалет!

«Господин» выглядит крайне потерянно.

— Ладно тебе… Че орешь-то?.. Ну, не злись, Ли… — шепчет чуть громче, чем побитая собака.

С какого-то перепуга сжимается сердце. Хорошо, что я слишком зла, чтобы к нему прислушиваться.

— Ты меня дважды обманул! — выкрикиваю на пределе эмоций.

— Я бы продолжил… — бормочет маньяк совсем поникшим тоном. — Добро, продолжу. Ложись.

Я лишь сильнее злюсь.

— Одолжение он мне делает! Поздно! Теперь сам умолять будешь, чтобы вкусить мой плод!

Трескаю ладонями по широким плечам парня. Стукаю вдобавок ногой. Матерясь, он ловит мою ступню рукой и пытается удержать. Но я изворачиваюсь и спешно соскакиваю с кровати.

Беспорядочно размахивая руками, бойко отстукиваю пятками в сторону ванной.

— Подожди… Эй? Але, борзота! — горланит барин с наездом. — Ты должна мне две минуты!

— Срать я хотела на все, что тебе должна! — рявкаю уже у двери.

И прежде чем хорошенько ею громыхнуть, показываю герою-любовнику фак.

Замка нет. Все-таки это личная спальня господина всея коттеджа. Я об этом прекрасно знаю. Но, полагаясь на брезгливость Люцифера, рассчитываю, что врываться следом он не станет. Я ведь сказала, что в туалет иду. Вот пусть остерегается.

Однако едва я настраиваю воду в душе, дверь ванной с подачи психопата влетает в стену.

Дернувшись, я резко оборачиваюсь. Не переставая дрожать, настороженно слежу за его приближением. К слову, колышущееся перед разъярённым извращенцем копье несколько отвлекает — приглушает страх и пробивает на смех.

Кто ты, воин[2]? Аха-ха.

Я бы реально расхохоталась, если бы не адское возбуждение, которое этот древний человек вызывает.

В память врезался тот дикий минет, который он из меня выбил. Ужас, какая пошлость. А мне понравилось. Вкус чертового члена, его жар, трепет, напор… Я бы хотела повторить этот опыт. Но в связи с возникшей на фоне физической неудовлетворенности обидой, стойко строю злой вид.

— Ты обалдел, родной? Сгинь прочь! — хриплю, пытаясь перекричать шум воды.

Для наглядности указываю рукой на дверной проем.

Но Фильфиневич продолжает шагать. И шагает до тех пор, пока не оказывается вместе со мной под обрушивающимися с потолочной душевой лейки каплями.

— Это ты обалдела, родная, — свирепо шепчет он, наклоняясь лицом к моему лицу. — Я тебя не отпускал.

[1] Мом — бог насмешки, злословия и критики в древнегреческой мифологии.

[2] Отсылка к фильму «Троя».