Придется постараться, Фильфиневич.

© Амелия Шмидт

— Никуда ты не уйдешь!

Это совершенно случайно, что мое сердце на этом заявлении останавливается. Слышите? Совершенно случайно! Так-то слова Димы на меня никакого эффекта не производят.

Когда неандерталец закидывает меня себе на плечо, я, естественно, отмираю. Вскидываюсь. Силой пресса поднимаю верхнюю часть тела и расставляю в стороны руки. Но, блин, кажется, сегодня все против меня. Ведь именно в этот миг в моей воображаемой Вселенной врубается эпичный саундтрек. Ну, знаете, как это бывает… Мощнейший музыкальный удар! И несется легендарное уитни-хьюстоновское: «And I will always loveyou[1]».

И я уже не вправе ничего поделать. Ничего.

Кто я такая, чтобы портить кадр?

Жертвой искусства на спину Фильфиневича опадаю.

Чуть позже, когда проходит очарование момента, у меня куча способов препятствовать посягательствам Люцифера.

Я могла бы его поколотить. И я это делаю. Но слабо. Вполсилы. Жалею, наверное. Просто жалею. Видела ведь, в каком он физическом состоянии после стычки с Тохой. Неохота добавлять синяков.

Я могла бы сыграть приступ эпилепсии. Но как-то лень лишние телодвижения совершать. У меня позади десятичасовая смена в загоне для приматов.

Я могла бы позвать на помощь. Но давайте по-честному: если нас поймают, меня уволят. А брать у Димы деньги ни за что, чтобы он там себе не придумал, я не хочу.

— Притихла, кобылка? — выдает психопат, бодро шагая по аллее не впечатляющего меня сейчас дендропарка. — Даже не вопишь, — заключает самодовольно, нагло похлопывая меня ладонью по заднице. — Так-то!

Не воплю, но скриплю зубами.

— Всегда есть риск, что мой крик примут за колоратурное сопрано Монсеррат Кабалье и вызовут охотников за привидениями, — отшучиваюсь угрюмо, продолжая безропотно висеть головой вниз.

Отсмеявшись, маньяк принимается насвистывать. А меня, едва я этот свист слышу, та-а-ак кроет! Электричество по телу летает. И дело не только в том странном эпизоде из троллейбуса, когда Люцифер впервые своей дьявольской силой зацепил, но и в более давних воспоминаниях.

Из тех времен, когда тут еще не было ни кипарисов, ни коттеджа. Из тех времен, когда по этой аллее бегала девочка в мальчуковых шортах. Из тех времен, которые я помнить не должна.

— Смотри, папочка! Я лечу, как самолет!

— Ты ветер, Авелия! Но я тебя догоню!

— А-а-а-а-а, — крик плавно выливается в смех, а как только к нему присоединяется мужской, переходит на радостный визг.

«Наверное, снилось…» — нахожу более-менее безопасное объяснение ярчайшим образам в своей голове.

Что реально сейчас, так это огромные мурашки, способные угробить слона. Во мне же, невзирая на силу духа, физических пятьдесят килограммов. Нагрузка феноменальная. Сердце вновь барахлить начинает. Что я ни делаю, бьется с разительными остановками.

Следующим фрагментом в сознание врывается танцующая в освещенном старинными фонарями cаду пара. Узнаю и древнего Фильфиневича, и его жену Альфию, и сад рядом с особняком. Удивительным образом память хватает и мелодию, под которую они вальсируют. Хватает сам мотив, но точно песню не опознает.

Жутко ли мне? Немного.

Я увлекающаяся особа. Эта парочка плотно засела в моей голове. Поймала себя на том, что вижу их не только во снах, но и в моменты бодрствования. Не подумайте, что сошла с ума. Это не галлюцинации. Скорее, бурная фантазия.

Когда мы с Люцифером, наконец, добираемся до коттеджа, чувствую себя несколько пришибленной. Так что, очутившись на своих ногах, пошатываюсь. Благо пока Фильфиневич запирает дверь на ключ, мне удается поймать равновесие, не совершив позорное падение.

— И зачем?.. — выдыхаю мгновением позже.

Вопросов миллион. Эмоций еще больше.

Однако, когда Фильфиневич смотрит мне в глаза, испытываю прежде всего смущение. Он, впрочем, тоже кажется отличительно сконфуженным. Долгий миг сражаемся в силе энергетической выдачи, увеличивая не только температуру наших тел, но и производственную мощь сердец. Откуда такие выводы? Чудится, будто слышу, как гремит за грудной клеткой мотор Люцифера.

— Давай поужинаем? — выдыхает он приглушенно, вытаскивая на поверхность ту борьбу, что идет внутри него.

Очевидно, что дается ему это с огромным трудом. И тем не менее, именно сейчас тембр голоса Фильфиневича становится глубоким, насыщенным и тягучим. Какие защиты я ни выдвигаю, не желая в очередной раз вестись на дьявольские уловки душегуба, он пробирается внутрь, резонирует в моей груди и создает там будоражащие вибрации.

Внешне я, конечно, кремень.

Иронично выгнув бровь, корчу непонимание.

— В смысле «поужинаем»? Ты без меня еду найти не можешь? В кухонной зоне есть такой шкаф — холодильник называется. Там должно что-то быть.

— Вместе, Шмидт, — уточняет Дима резко, с явным раздражением. — Я, блядь, предлагаю тебе поужинать вдвоем. Ты и я. Сечешь, как это?

— Роскошное предложение, — отзываюсь хрипловато, маскируя волнение за сарказмом. — С чего вдруг, Владыка? И главное, с какой стати ты думаешь, будто я могу согласиться?

— Не согласна?

— Нет.

И это его чертовски сильно удивляет. Потрясению нет предела!

Боже… Ну что за индюк? Самовлюбленный нарцисс!

Решил, что раз он снизошел до приглашения, я должна не помнить себя от счастья.

— Вообще-то, Шмидт, у тебя нет выбора, — оповещает сердито. — Ты не выйдешь отсюда до понедельника.

— Хм… — протягиваю задумчиво. Старательно контролируя эмоции, деловито скрещиваю руки на груди. — Это кто так сказал?

— Я.

— Прости, но ты для меня не являешься авторитетом.

Естественно, он злится. Закусывая губы, свирепо раздувает ноздри. И на пике ярости выдает безумнейшую дичь:

— Покинешь коттедж без моего позволения, я велю, чтобы тебя уволили. И денег ты не получишь, я напиздел. Более того, в твоей комнате есть вещи, которые ты у нас украла. Хочешь за решетку, Шмидт? Я молчу, пока мне это выгодно. И чтобы расставить все точки, информирую: мое молчание дорого стоит.

Сказанное Люцифером настолько шокирует, что я даже не в состоянии как следует по нему проехаться. Задыхаюсь от вспыхнувших за грудиной эмоций. Губы дрожат. Да все тело трясет. Непроизвольно сжимаю кулаки. Но врезать ему не могу. Пошевелиться страшно. Кажется, будто вот-вот взорвусь.

— Что в твоем понимании значит «дорого»? — толкаю я задушенно. Этого хватает, чтобы дамбу прорвало: — По-твоему, я реально шлюха какая-то?! Ты, блин, достал меня, Дима!!! Хорошо, что мы не знали друг друга до этого лета! И, Боже мой, как же я жду его конца!

Прооравшись, иду в сторону подсобного помещения, чтобы проверить разлаявшихся щенков.

С чего вдруг они ему нужны стали? Утром горланил как потерпевший. Не позволил на день оставить. И после всего заявляет, что они будут у него жить. Где логика??? Хотя о чем это я? Люцифер — антоним «здравомыслия»!

Я вся мокрая, продрогшая до костей… И я в полной растерянности.

Что делать? Серьезен ли он?

Поведение Фильфиневича, конечно, возмутительно. Но как бы отвратительно он ни выражался, я вижу, что его ломает и, вероятно, даже пугает. Это неподдельное и явно непреодолимое желание во что бы ни было остаться со мной. Он готов на любые шаги. И я не могу отрицать того, что меня это цепляет.

Идиотка. Знаю.

Не лучше Димы. Ничуть не умнее.

Увидев свой щенячий патруль, счастливо смеюсь. И тут же, упав на колени, бросаюсь их успокаивать.

— Мои хорошие, — приговариваю, наглаживая шелковистую шерстку то одного, то второго песика. — Этот дуралей, наш любимый хозяин, не додумался оставить вам свет! Но я ведь вас предупреждала, что он с большим приветом. Не бойтесь. Относитесь с пониманием…

Вздрагиваю, когда позади раздается голос того самого хозяина:

— «Дорого» значит, что ты должна перестать фыркать и брезгливо морщить нос на каждое сказанное мною слово, Шмидт.

Не поворачиваюсь. И без зрительного контакта Люцифер поднимает бурю внутри меня.

— Ба, — выдаю я тихо. Практически одними губами. И по правде, этот звук больше походит на кваканье. — А может, дело в словах, ты не подумал?

Фильфиневич молчит.

Мне до одури интересно, что же он выражает в эту минуту глазами, но повернуться я все же не решаюсь.

— Буду фильтровать, — заявляет неожиданно. И хоть выцежено это обещание сквозь зубы, поражает безмерно. — А ты, — рычит он дальше. — Можешь, блин, сделать вид, что тебе со мной интересно?

Меня прошибает током. Волоски на теле дыбом встают.

Я не ослышалась? Он точно это сказал? Ему реально это нужно?

Улыбаюсь. Улыбаюсь облизывающим мне руки щенкам.

— Только если мне действительно будет интересно. Придется тебе постараться, Фильфиневич. Притворяться я не умею.

— Ты, бл… — толкает он шумно. Скрипя зубами, выдерживает небольшую паузу. — Ты невыносима.

Улыбаюсь шире.

— Моим деткам нужен корм. Закажи. Пусть привезут, раз уж мы остаемся.

— Не твоим, а моим.

— Я твое отцовство не признаю.

— Как и я твое материнство. Будем судиться.

Оборачиваюсь. Стопорюсь на Фильфиневиче взором.

Не понимаю, как ему это удается, но от его взгляда в моей груди будто дополнительная пара легких появляется. А может, это волшебные цветы… Не знаю. Нутро трепещет. Голова кружится.

Разве все это не результат перенасыщения кислородом?

— Обязательно, Дима. Судебные издержки на тебе.

Поддерживая этот бессмысленный договор, он кивает.

Достает с кармана штанов телефон и садится рядом со мной на пол. Уставившись в экран мобильного, мы сначала изучаем информацию по питанию щенков биглей, а затем, совсем немного попрепиравшись, заказываем не только лучший корм, но и мисочки, лежанку и игрушки.

У меня периодами пропадает дыхание. Особенно, когда Фильфиневич придвигается слишком близко. Но в целом общение со спокойным демоном проходит достаточно сносно.

— Закажу и нам что-то из еды, — говорит он, продолжая копаться в телефоне. — Что ты хочешь?

— Клубники со сливками, — выпаливаю я.

И краснею, едва Дима вскидывает удивленный взгляд.

Мне стыдно. Но не за сделанный выбор. А за мысли, которые ему предшествовали.

Я, конечно, понимаю, что Люцифер не Ричард Гир, а я не Джулия Робертс, но мне вдруг очень сильно хочется, чтобы этот уикенд стал особенным.

— Окей, — отзывается Фильфиневич. — Закажу еще что-нибудь из итальянского ресторана. Не против?

И снова его голос — льющееся из прошлого века эхо. Обволакивает, порождая сумасшедшее благоговение.

— Нет… Не против.

После оформления всех необходимых заказов мы разбредаемся по ванным. Дима, естественно, бесконечно долго купается. Я же управляюсь минут за десять. Но меня это не особо беспокоит. Чувствую себя вполне свободно. Покопавшись в бесценных вещах Люцифера, натягиваю боксеры, футболку, спортивные штаны и толстовку. Под струями горячей воды вроде и согрелась, но дрожь почему-то не проходит. Возможно, стоило бы просушить волосы. Но я не привыкла таким заниматься. Хорошенько протираю пряди полотенцем, и на том все.

Не дождавшись хозяина, спускаюсь на первый этаж. А чтобы нескучно было, переношу в гостиную песиков и, расположившись с ними на ковре, включаю телевизор.

Щенки практически сразу от меня удирают. Виляя хвостиками, принимаются за изучение новых территорий. Приглядываю за ними, но по большей части пялюсь в экран. И все равно не получается сосредоточиться на разворачивающемся действе.

Слишком много всего в голове. Ее раздирают противоречия.

Я не понимаю, что я здесь делаю. Не понимаю, как после всего поддалась на провокации и уговоры Фильфиневича. Не понимаю своего личного желания быть здесь.

— Нравятся черно-белые фильмы? — вырывает меня из размышлений Дима.

Боже, я так увлеклась рефлексией, что не услышала, как он подошел.

— Не то чтобы очень… — шепчу я сипло, отвечая на его вопрос. — Неожиданно захотелось.

Сердцебиение учащается.

Прежде чем взглянуть на Люцифера, неосознанно расширяю глаза. А когда сталкиваемся, размыкаю и рот. Втягиваю через него кислород.

Что сказать?

Чувствую себя исключительно странно.

Внутри все накаляется, бурлит и порхает.

Я петарда и бабочка. Не иначе. Два в одном. Ощущения круче, чем во время самого сложного танцевального прыжка и изящного выхода из него. Фейерверки и сопутствующие им колебания прекращаются, когда звонят в дверь, и Дима уходит принимать заказы.

[1] And I will always love you (англ.) — Я всегда буду любить тебя. Строчка из песни Уитни Хьюстон.