Когда я касаюсь тебя, ты забываешь о ненависти.

© Дмитрий Фильфиневич

Хозяйственный двор, фруктовый сад, обширные зеленые зоны, весь чертов лес — поиски идут на совесть. И это при учете непрекращающейся ни на минуту отвратительной измороси.

С-с-сука…

Чувствую себя таким ослом. Попросту непроходимым идиотом.

Шмидт бесконечно тарахтит. У меня же на волне гребаного кринжа и слов нет. Онемевший дебилоид. Хожу за чертовой служанкой как неприкаянный. Она собак ищет, а я из своего поля зрения не выпускаю ее. В груди то тут, то там происходит возгорание. У каждого очага финал один — мутации в клетках, бесконтрольное их размножение, аномальные нервные импульсы.

Как, не прогибаясь, напомнить своенравной ведьме, что созданное ею притяжение требует периодического сближения?

Мне нужно залечить кое-что давнее. Да и вообще… Я как бы из-за Шмидт пять дней в стрессе жил! Где компенсация за потерянные годы жизни? В моем генетическом коде, мать вашу, возникли выбоины. Блядь, да я просто прижать ее, бесовку, хочу. Фетиш. А куда и зачем? Хер знает. Болит все сильнее, чем до прихода Тохи. И дело не во внешних ранах и ссадинах. Внутри затянуло.

Возвращаемся к злополучной конюшне после наступления сумерек. Вымокшими до ниток, естественно. А все потому, что голожопая служанка в очередной раз сбила меня с тропы адекватности. Сука, ну не смог я нормально снарядиться, понимая, что Шмидт будет таскаться под ебучим дождем в полураздетом виде.

Она в топе и шортах, я в куртке и под зонтом — как бы это выглядело?

«Более чем стремно», — подумал я.

Вот и поплатился. Из футболки и штанов при желании литров пять осадков выжать можно. Можно, но не нужно.

В очередной раз содрогнувшись, на автомате придерживаю для Фиалки дверь. Так-то бы, конечно, не стал. Кто она такая? Стряхивая с головы мерзкие капли, невольно отмечаю, что волосы уже прилично отросли. Отмечаю и вспоминаю, от чьих рук они пострадали. Скрежещу зубами. К счастью, этот звук глушит скрип закрывающейся за нами двери.

Внутри конюшни дичайшая вонь стоит. Невозможно представить, на какие ухищрения мне придется пойти, чтобы избавиться от этого умопомрачительного запаха. Было бы разумно подождать Шмидт на улице, но я, блядь, покорно плетусь следом.

По пути к тому месту, в котором она оставляла «пропавших» щенков, сую между губ сигарету. Раскуриваю, чтобы хоть как-то перебить окружающий нас тошнотворный смрад.

— Ты что, совсем больной? — вскидывается Шмидт, едва учуяв запах дыма. — Если своего ума нет, обращай хоть внимание на таблички!

Выдав это, мелкая зараза выдергивает сигарету прямо из моего рта и безжалостно ее тушит о металлическую часть дверцы одного из стойл.

Пока я соображаю, какая реакция будет безопаснее, простолюдинка добирается до сенника. Обнаружив, что чуда не произошло — псарня не вернулась — она так горестно вздыхает, что у меня не хватает наглости обороняться.

— Ты точно всем, кому только можно, звонил? — спрашивает Шмидт в десятый, если не сотый раз.

Поймав ее взгляд, сглатываю. И краснею.

«Ни то ни се», — в который раз убеждаю себя, пока смотрю на служанку.

А за грудиной в этот момент рушатся какие-то скрепы.

— Послушай, — хриплю едва слышно. Собственный голос на выходе так продирает, что невозможно не морщиться. — Со щенками все в порядке. Они в коттедже. Идем покажу.

Чувство собственного долбоебизма достигает пика. Ощущаю себя как никогда сконфуженно. Была бы возможность провалиться под землю — провалился бы! Сука, да я бы сейчас и в пропасть сиганул. Только бы не выдерживать тот взгляд, которым меня пригвоздила учуявшая кровь ведьма.

— Дима, ты конченый? — выдыхает с приглушенной усталостью. — Что значит «они в коттедже»? И ты сейчас мне об этом говоришь? После трех часов поисков? Совсем, дорогой мой, ошизел?

— Ты, блядь, неправильно поняла, — огрызаюсь, не желая признавать того обосранного положения, в которое по своей же дурости угодил.

— О, а я пойму тебя, Димочка, только, если ты признаешься, что страдаешь деменцией, — шелестит Шмидт чересчур спокойно, деловито скрещивая руки на груди. Смотрит при этом убийственно, выжигая мне последние нервы. А заодно, вероятно, и себе. Потому что через мгновение она орет: — Ты, блин, полный кретин?!

Знаете, что возмущает сильнее всего?

Никто меня никогда не разносил. Даже отец с матерью, чтобы я ни вытворял, всегда выражали свое несогласие уважительно. И вдруг какая-то вошь… Распекает по поводу и без!

Может, я ее в какой-то из прошлых жизней на костре сжег?

Если бы верил в реинкарнацию, так бы и подумал.

Какого хрена простолюдинка решила, что может так со мной разговаривать? Почему я должен это терпеть?

Может, потому что сам разговариваешь с ней так же паскудно?

Это сути дела не меняет.

Я хозяин. Шмидт плебейка. Пусть знает свое место.

— Зачем? Зачем ты это сделал?! — снова повышает голос зверушка. — Забавно, наверное, было видеть, как я волнуюсь? Думал, какая я дура? Упивался своим превосходством? Я права?

— Не ори. Лошадей пугаешь, — давлю я сквозь зубы.

Издавая нервное фырканье, те беспокойно перемещаются по стойлам.

— Жаль, тебя, парнокопытное, ничего не берет, — выпаливает служанка с непонятной мне горечью. — Ноль эмпатии. Просто ноль. Элементарного сочувствия нет.

— Это у меня-то? Ты вообще, походу, всех людей ненавидишь!

— Нет. Не всех. Только тебя.

Я, мать вашу, не тупой. Осведомлен относительно большинства законов и принципов. Но мне, блядь, проще потерять Шмидт, так и не признав ее ценности, чем принять то, что возникшая за грудиной боль — последствия сделанного ею заявления.

— Почему ты не сказала мне, что не трахалась с Тохой?

Понимаю ли я, что творю, когда задаю ей этот вопрос? Нет. Абсолютно. Это, блядь, происходит без участия моего мозга. Сознание заглушено потусторонними криками. Единственно трезвый орган колотится за ребрами. Но и он, рванув слишком резко вперед, застревает между перекладинами. С мукой замирает. Так проходят секунды. Долгие-долгие секунды. Мне хочется говорить. Но я не могу. Глядя Шмидт в глаза, разбиваюсь в отчаянии. Этого чувства хватает, чтобы наполнить дурной силой сердце. И вот оно уже деформирует кости.

Лия в лице не меняется. Лишь слегка расплывается, но и эта погрешность на мне — из-за вони конюшни выедает глаза.

— Потому что это неважно, Дима. Дело не в тебе.

Я, конечно, падла редкостная. Но служанка хуже.

Знаете, почему? Потому что равнодушие, которое она так убедительно демонстрирует, страшнее того, что я к ней чувствую. Намеренно она это делает или же вследствие присущей ей небрежности — неважно. Ее безразличие жестко. И чрезвычайно болезненно. Я, блядь, не знаю, как с ним справиться.

— Лжешь, зверушка. Как всегда, лжешь! — обвиняю в припадке лютой одержимости. — Когда я касаюсь тебя, ты забываешь о ненависти. Ты позволяешь делать с собой все, что захочу. Вот, в чем правда!

— Дело не в тебе, — настаивает Шмидт уперто. — Просто на территории этого проклятого Богом поместья действует какое-то странное магнитное поле. В нем мозги пропадают, как в бермудском треугольнике корабли. Вот и все, Дима.

— Хм… — хрипло выдаю я. Изначально это все, на что я способен. Чтобы сказать что-то еще, приходится приложить недюжинные усилия. — Значит, если я подойду прямо сейчас, твои мозги снова исчезнут, Шмидт?

Жалкая попытка, за которую мне, несмотря на то, с каким пиздатым бахвальством она была вверена, тут же становится стыдно.

— Нет, Дима. После того, что ты мне наговорил, даже магнитное поле бессильно.

Я притормаживаю с функциями. Потому что от ударов, которые выдает мое сердце, раскалывается грудь. Сантиметр за сантиметром. С треском. С шелестом. С надрывными визгами.

— В таком случае… — толкаю я сдавленно. — Меня задрали сны о тебе, ведьма. Прекрати их! — рявкаю, заставляя лошадей суетиться.

И только она остается столь же бездушной.

— Причем здесь я, Дима?

— Потому что это ты! Ты снишься! Даже когда на себя непохожа, я знаю, что это, блядь, ты. Видимо, всю ночь какие-то дирижабли крутишь, чтобы это работало. Признайся!

— Оригами, блин, — поправляет с долбаным сарказмом. — Господи, Дима… В темноте, да не в обиде. Что еще придумаешь, слабоумный? Слушай, может, ни в какой академии ты не учишься? Походу, у тебя другие каникулы. Профориентационная работа из психбольницы.

— Очень смешно, Шмидт. Ишачий цирк!

— О-о-о, тут, пожалуй, соглашусь. По части нести чушь ты лучший! Там, где я училась, ты преподавал!

— Там, где ты носом норы рыла, я орудовал лопатой!

— Глубоко копнул, Димочка! Дно пробил!

— Это была твоя целка.

Один короткий миг нет нужды копать. Глаза Фиалки — зыбучие пески. И я в них проваливаюсь. Под толщей ее чувств корчусь от боли.

А потом она снова берет себя в руки.

— Что-то на тебя, Люцифер, понос не с той стороны напал. Какое же кривое у меня колдовство! Придется еще потренироваться. Ну а тебе, конечно же, терпеть, терпеть и еще раз терпеть, — говорит не быстро, но я отчего-то с трудом успеваю за ее мыслями. — Вот к чему этот словесный шлак, скажи? Что тебя беспокоит, Дима? Зачем ты все это говоришь? Бо-о-оже… — выдох-озарение. На секунду мне даже становится страшно. Ведь мое сердце крошится под градом резонно заданных ею вопросов. — Так у тебя пердеж головного мозга. Как жалко.

И я сатанею.

— Знаешь что, убогая? Убирайся-ка ты на хуй! Я заплачу за полный месяц, только свали!

— А вот и пойду, Дима! Почему бы не пойти??? Отличное предложение! Спасибо! Наконец-то Добби свободен!

Такого поворота я, как ни крути, не ожидал.

Чем думал? Реально полагал, что Шмидт по кайфу на меня работать? Нет. Но был уверен, что уйти, разорвав эту связь, она не сможет.

— Псарню не получишь, — чеканю жестко. — Они найдены на моих землях, а значит — мои.

Ухожу раньше, чем служанка успевает возразить. В бешенстве выскакиваю под дождь. Кипя эмоциями, не замечаю секущих тело холодных струй. Словно сумасшедший, пилю в сторону коттеджа.

Однако…

Заряда ярости хватает ненадолго.

Что поистине жаль: мы никогда не узнаем, бежала ли Шмидт за мной или куда еще. Не узнаем, потому что я разворачиваюсь и сам на нее налетаю.

— Никуда ты не уйдешь!

Прогромыхав это, закидываю служанку на плечо и несу ее домой.

Не отпущу. Не отпущу, конечно.

До понедельника — так точно. За порог не выйдет. Пусть все думают, что уехала в город.