У этого сражения эффект ударной волны.

© Амелия Шмидт

— Ты мне нравишься, — заявляет Чарушин так просто и, Господи, так неожиданно, что я теряюсь.

Меня паралич сковывает, а он, блин, ржет.

Мы на море. По бедра в воде. У каждого в руке по бутылке шампанского. Ждущий на пляже таксист, за любезно сунутые Артемом деньги, взял на себя дополнительные обязанности и врубил для нас музыку. Треки, конечно, из прошлого тысячелетия, но нам весело. По крайней мере, было минуту назад, когда мы в три голосины орали «It's the final countdown[1]».

Не спрашивайте, как здесь оказались. Сама не знаю, в какой момент перестроился маршрут. Наверное, никому из нас на самом деле не хотелось ехать домой.

— По-моему, кому-то пора закругляться с шампанским, — крякаю я после паузы.

И к необычайно теплому смеху благородного Артема Чарушина присоединяется милое хихиканье Марии.

— Говорю без всякого подтекста, Шмидт. Нравишься как человек. Ты крутая. Живая. Настоящая.

Такое количество комплиментов заставляет меня еще сильнее смутиться.

— Прекрати, — шепчу сконфуженно, брызгая в Чару водой.

Он не пытается уворачиваться. Только на мгновение зажмуривается. Взмахом ладони сгоняет капли с лица.

— Ты должна приехать ко мне в гости, — продолжает с обезоруживающе широкой и красивой улыбкой. — Я познакомлю тебя со своей семьей.

Что-что? Со своей семьей?

Я в бреду?

Едва справляюсь с оторопью.

— Боже, кто ты такой? — выражаю изумление самым безопасным путем, задействуя сарказм.

— Ты вообще реальный? — вторит мне Маша.

Бравый рыцарь со смехом раздувает грудь.

— Я хочу с тобой дружить, — добивает он меня. И пока я пытаюсь обрести дар речи, по-джентельменски делает аналогичное предложение моей подруге: — И с тобой, конечно, тоже.

— Вот надо же… — сдавленно выталкиваю я. Снова на него брызгаю. — Как легко ты об этом говоришь! А я с тобой не хочу, Чарушин. Прекрати. Слышишь? Прекрати сейчас же. Я не верю в чудо! Я перестала верить в него и хороших парней раньше, чем в Деда Мороза. Слышишь? И вдруг появляешься ты, так просто и прямо говоришь все эти вещи! Что ты за человек? Безобразие! — вроде как ругаюсь, но в голосе ни одной негативной ноты не проскальзывает.

Забавляюсь, и мне это нравится.

Чарушин тоже веселится.

— Чудо существует, — убеждает нас важно.

— О, да! И это ты, правда? — со смехом заключает Мария.

— Точно! — выпаливаю я. Соединив большой и указательный пальцы свободной руки, оттопыриваю остальные — выдаю что-то вроде одобрения. — Если бы Земля поставила задачу наладить контакт с инопланетными расами, я бы голосовала за твою кандидатуру, Чара Чарушин. Ведь важно, чтобы зеленые человечки увидели лучшего из нас. Но есть опасение: а вдруг наша планета лишь благодаря тебе сохраняет баланс? Что, если ты улетишь, и мы все сорвемся в черную дыру?

Артем хохочет, качая головой.

— Жаль, что ты не училась со мной в школе, — сокрушается шутливо. — В пятом классе я сконструировал ракету на конкурс, но как-то даже не думал, что могу просто сесть в нее и улететь.

— Не думал, да?

И снова мы все ржем.

А через мгновение, улавливая слова играющей на пляже песни, не сговариваясь, вытягиваем: «It's fun to stay at the Y.M.C.A[2].».

В какой-то момент ловлю себя на ощущении, что действительно как никогда классно время провожу — пою, танцую, смеюсь и заливаюсь вкуснющим шампанским.

Вот только возвращаться в усадьбу все равно приходится.

Возле пункта пропуска на территорию Чарушин покидает салон такси вместе со мной и Марией. Настаивает на том, чтобы довести нас до дома. Мы возражаем. Достаточно того, что его увидела охрана. Зачем еще перед остальным персоналом светиться? Сплетен потом не оберешься! А Саламандра, если узнает, что мы гуляли всю ночь, и вовсе оштрафовать может.

— У Марии в сумке перцовый баллончик, а я в совершенстве владею китайскими боевыми искусствами, — отшучиваюсь за нас двоих.

И зря.

Едва мы, распрощавшись с Артемом, ступаем на территорию коттеджа, из полумрака террасы выходит Фильфиневич.

И казалось бы… Что такого? А я пугаюсь сильнее, чем если бы рядом настоящий Люцифер появился. Дернувшись, на автомате хватаю Марию за руку и вместе с ней ухожу технично в сторону. Увы, это не помогает спастись от дьявольского воздействия. Фильфиневич смотрит мне в глаза, подвергая мою душу всем пыткам ада. Инстинктивно замираю. В экстренном режиме адаптируюсь. Только вот сердце, взъярившись, провоцирует крайне непоследовательную работу организма.

Визг внутри меня стоит поражающий. Это мои нервные клетки, подобно беглым крысам, заходятся дикими воплями страха и бросаются врассыпную наутек.

— Шмидт, — протягивает Дима со столь твердой и резкой артикуляцией, что кажется, словно внутри него зарождается гром. И тем не менее первый разряд следует внезапно. — Сюда иди! — рявкает он, заставляя меня содрогнуться.

Да что за черт такой?!

— Что тебе надо? — выкрикиваю, оставаясь на месте.

Хочу произнести сердито, но голос подводит — звучит тонко и шатко.

— Сказал, сюда иди! Работа есть, — гаркает Люцифер, не сбавляя оборотов. — Ты, на хрен, домой, Мария!

Только я хочу сказать, что в это время суток он не вправе никем командовать, Маша осторожно высвобождает руку из моего захвата.

— Прости… — бросив это, она, блин, тупо сливается.

В потрясении провожаю ее взглядом.

— Шмидт, — следует новый нутряной раскат. — Долго мне ждать?!

Поворачиваясь к мудаку, понимаю, что он едва стоит на ногах.

Все это время пил?

— Сейчас три утра, Дима. Мой рабочий день начинается в девять. Так что, спокойной ночи!

— Думаешь, я позволю тебе уйти?! — этот рев бьет мне в спину агрессивной волной.

И двух шагов не успеваю сделать, как Фильфиневич настигает физически. Дернув меня, заставляет обернуться.

— Где ты была? На кого ты похожа? Видела себя?! Мокрая, растрепанная, вонючая, в песке вся! Тебя на пляже, что ли, ебали?! И как, понравилось? Понравилось тебе, Шмидт?! Что ты молчишь?! — кричит, задыхаясь от поразившей его разум, душу и тело ярости.

А я молчу. Молчу, да.

Потому что страшно. Потому что больно. Потому что сладко. Потому что кожей все его эмоции чувствую.

— Противно тебя касаться, — шипит и морщится.

Только не от омерзения. А из-за страданий, которые проживает его треклятая духовная сущность.

— Так не касайся, — роняю с видимым равнодушием.

Воспользовавшись заторможенностью отравленного алкоголем организма Фильфиневича, отталкиваю его от себя. Но уйти он мне так и не дает. Подняв на руки, тащит в дом. И как я ни сражаюсь, отбиться от него не получается.

В гостиной Дима начинает творить немыслимое — поливает меня сначала водкой, а затем и вовсе хлорированным чистящим средством. После такого я, естественно, теряю терпение и адекватность — плескаю из емкости на него.

Не знаю, как мы ее не напились, ведь в процессе грязные рты не закрываются.

— Сосала ему? Сосала?!

— А ты что делал? До желудка свою блядь вылизал?!

В гневе утрачиваем способность мыслить разумно. Все ограничители слетают. Нет никаких табу. Никаких страхов. Никаких моральных принципов.

Когда Люцифер затаскивает меня в ванную и толкает под душ, кажется, что утопить хочет — держит под обрушившимся водопадом, не позволяя сделать вздох.

Захлебнувшись, начинаю кашлять и судорожно плеваться.

Что делает этот ублюдок дальше?

Выдернув меня из-под потока, поливает мою голову шампунем и принимается размазывать его по волосам.

— Какого черта? — ору, пока он моет меня, как вшивого котенка. — Совсем, блин, упился?!

Ответа нет. Намылив мои волосы, Дима просто запихивает меня обратно под воду. Я вцепляюсь в ворот его рубашки и, прикладывая все усилия, утаскиваю подонка за собой. И… Из-за того, что координация выкипающих тел нарушена, между нашими губами случается авария. Только из-за этого! Лобовое столкновение. Удар, и вот он — уникальный, ни с чем не сравнимый вкус катастрофы.

Разбиваемся. Разлетаемся в щепки.

Но, черт возьми… Как же похрен!

Звериная схватка — не что иное, как бой за жизнь. Только не свою. Супостата. Идет свирепое сражение душ. Зубами по губам. Глубже. Глубже. Еще. Языком по языку, как клинком о клинок — до искр.

У этого сражения эффект ударной волны. Эффект Пашена-Бака. Эффект плацебо.

Внутри меня творится какое-то бесконечное сумасшествие.

Но то, что исходит от Димы, еще безумнее.

Граничащая с тремором дрожь. Близкие к крикам стоны. Движения на изломе яростной ненависти, одержимой страсти, алчной ненасытности и отчаянной нежности, словно он является эпицентром того самого апокалипсиса, в котором сошлись в битве все четыре всадника — чума, война, голод и смерть.

Мы падаем. Падаем. Падаем.

Сначала фигурально. А потом и реально. Приземляемся коленями на кафель. Вкупе с изменившимся углом падения воды это хлестко приводит в чувства. Толкаясь, расходимся по сторонам.

— Ты невкусная, — жалит Фильфиневич словами.

Мои щеки, грудь и живот обжигает миксом противоборствующих эмоций.

Я вижу, что Диму по сей час трясет, буквально выворачивает наизнанку. Вижу его больные глаза — красные и блестящие. Вижу, каким одурелым является проламывающийся сквозь мрак души взгляд. Вижу, как то и дело болезненно сокращаются мускулы его лица — он им совершенно не владеет.

Вижу! Я все вижу!

Но меня задрали контрасты между тем, что Фильфиневич делает, и что говорит!

Пока он держится за свою гребаную графскую гордыню, моя собственная душа мигрирует. Господи, она шатается где не попадя! Она ходит туда, куда нельзя соваться. Она обещает не вернуться.

— Всегда была невкусной. Острой. Обжигающей. Терпкой. Едкой. А после него … — садюга прерывается, потому что губы на этой фразе дрожат, как у маленького мальчика. Видел, как Шатохин меня поцеловал? Думает, что я ответила? Дебил! Какой же потерянный дебил! Мне обидно и больно. За себя. И, Боже мой, за него. Но я молчу. Молчу, давая себе обещание никоим образом не помогать падшему. — После него ты отвратительна до ужаса!

Я все понимаю. Однако в эти секунды мне так мучительно больно, что кажется, будто с хрипом пена изо рта пойдет.

— Так не лезь ко мне, Дима.

Господи…

Ума не приложу, откуда я беру силы, чтобы голос прозвучал настолько ровно и безразлично.

Люцифер стискивает челюсти. Сжимает так крепко, что по лицу вибрации ползут. Ощущение, что от напряжения либо глаза вылезут, либо его полностью разорвет.

— То, что ты сегодня наговорил, поставило жирную точку, — шепчу, чтобы как-то снизить градус, который усиливает тишина. — Больше я с тобой спать не собираюсь.

— Это я с тобой не собираюсь! Хлам не подбираю!

С этими словами в мою часто вздымающуюся грудь входит невидимый нож. Он протыкает что-то настолько же эфемерное и уязвимое. Вот вроде бы все органы на месте, целы, а за моими ребрами расползается невыносимая пустота.

Встаю, чтобы уйти. И снова Люцифер меня останавливает.

Эта наглость заставляет меня буйствовать. Бью его, не жалея сил. Он не защищается. И не отпускает. Прежде чем срывает с меня все до последней нитки, заставляю истекать кровью.

Ее в самом деле немало, но Фильфиневичу хоть бы хны!

Притихаю, когда понимаю, что патологический психопат не к сексу меня склоняет, а моет. Он, блин, моет меня во всех местах! Сам «пользоваться» больше не планирует, но зачем-то «очищает». Идиот!

Странно, что хлоркой не заливает…

До победного терплю это странное унижение. Диму же, хоть это и немыслимо, с каждой минутой больше и больше разбирает. Под конец экзекуции он выглядит абсолютно невменяемым, будто лишь сейчас в полной мере догребло выпитое.

— Все… Пошла отсюда… — бормочет невнятно.

Выпирает меня из ванной, как последнюю дрянь. Едва успеваю завернуться в халат.

На языке много чего вертится, но я осознаю, что если начну кричать, то выдам свои чувства, а мне их, наоборот, как никогда сильно защитить хочется.

Молчу. Снова молчу.

Лишь на обратном пути, покидая в спешке коттедж, допираю, где Фильфиневич хотел заставить убирать — гостиная разгромлена.

Господи… Дурак… Какой же дурак!

Хвала Богу, удается прокрасться в домик прислуги без свидетелей.

А там…

Лежа в своей постели, но на той ее половине, которая за каким-то чертом впитала запах Люцифера, я внезапно обнаруживаю на своих щеках слезы.

Бо-о-оже…

Почему так больно?

[1] «It's the final countdown», Europe.

[2] «Y.M.C.A.», Village People.