Что предложишь, зверушка? Умоляй меня.

© Дмитрий Фильфиневич

Все начинается с сердца.

Сначала я — чернота, а через мгновение — полыхающая в этой тьме точка. Лишь ослепнув, ощущаю остальные части тела. Местоположение «точки» не меняется, но для меня становится определенным открытием. Скованная немыслимым количеством цепей, она тяжело бьется за решеткой обнаруженной моим подтормаживающим сознанием грудной клетки. И, Господи, как же губительно она сжимается, когда в расползающемся мраке появляется девушка.

Мироздание упорствует.

В попытках скрыть ЕЕ от меня, окутывает хрупкую фигуру зловещими тенями. Но исходящее от НЕЕ мягкое свечение бесповоротно разрушает темноту.

«Точка» рвет цепи. Ширясь, заполняет собой все пространство.

Надрывный бой.

Я задыхаюсь от нежности. Это вершина. Вершина чего-то важного. Самого по себе высокого. Одухотворяющего.

Фиалка… Моя Фиалка…

Каждый шаг к ней ознаменован гулким ударом сердца. И если это гонг, то вплетающаяся в его рваный ритм причудливая мелодия половиц напоминает игру скрипки. Кто-то ударяет по клавишам фортепьяно, и в несовершенство музыкального ряда вливаются утонченные перекаты меланхолии.

Периферийным зрением отмечаю расположение основного инструмента, однако исполнителю должного внимания не уделяю. Без остатка прикован к суетящейся у длинного обеденного стола девушке.

Духота. Теснее в груди. Жгучее ощущение бурной и безграничной, лишающей каких-либо других потребностей, привязанности.

ОНА смотрит мне в глаза. Улыбается. Касается пальцами — воротник, жилет, галстук… Что за барахло на мне надето? Это реально сюртук? Я с дуба рухнул?

Ум-м-м… Ладно. Неважно.

Легкие поглаживания пробиваются через слои плотной ткани удивительным теплом. Я плыву, но зачем-то строю из себя глыбу. Так положено. Нахмурившись, смотрю на губы девушки. Они двигаются, но слов я не слышу. В этом кино не те звуки — лирическая музыка и тяжесть моего дыхания.

Я хочу ЕЕ поцеловать. ОНА так и так знает, что под сталью я галлий [1]. Скрывать это рядом с НЕЙ невозможно.

Но едва я наклоняюсь, прорывается голос, который я ждал:

— Ночью в подземелье снова были люди. Ты должен что-то сделать, Дима. Поговори со своим отцом.

Наслаждаюсь звучанием недолго. Едва расщепляю смысл сказанного, за жаркой дрожью приходит гнев. А за ним — темнота и раздирающее одиночество. Хуже всего то, что с течением времени, которого я не ощущаю, эта болезненная тоска усугубляется. Растет в геометрической прогрессии, пока «точка», в которую я вновь превратился, не получает ускорение.

Я куда-то лечу. Яркой вспышкой застывшую атмосферу рассекаю.

И вот я снова чувствую свое тело, но сейчас оно намного меньше. Я пугающе беспомощен, хоть и крайне зол. Мне больно. Чертовски больно. Я зачарован. Разбит. Настолько, что готов вернуться туда, откуда мы все приходим.

Слезы застилают взор. Но я бегу. Бегу все быстрее. На пределе своих возможностей. Желая исчезнуть. От натуги разрывает грудь.

И вдруг я спотыкаюсь. Падая, шмякаюсь в грязь. Увязаю в ней.

Подскакивая, лихорадочно тру руки о свою пижаму. Просто чтобы иметь возможность продрать пальцами заплывшие глаза.

Лучше бы мне этого не делать.

Глоток отравляющего запаха смерти, и я ошпарен.

— Помогите… — жуткий хрип горничной.

— Ульяна?

Я вижу, что это она, но поверить глазам сложно.

Мне, черт возьми, десять лет, а между ее залитых кровью ног лежит безжизненный клубок, отдаленно напоминающий человека. Охвативший мое сознание ужас так велик, что кажется, в ту же секунду умру. Хочу позвать на помощь, а вместо этого, едва потрясение ослабевает, тупо бесцельно кричу.

Когда я разлепляю веки, мир все еще качается. Судя по дате, которую показывают настенные электронные часы, пятый день наша долбаная планета находится за пределами своей орбитальной плоскости. Занимает относительно близкую позицию лишь благодаря гравитационной силе солнца, которое не желает видеть нас где-то в другом месте. Но, мать вашу, как же это судно шатает. Мы словно в бесконечном, сука, шторме.

С трудом отрываю от мокрой подушки голову. Она весит тонну. Виной тому множественные биохимические процессы, из-за которых разбух мой мозг. В норму приходить он, очевидно, не собирается, что, в принципе, естественно, ведь я не просыхаю.

Откинув одеяло, тащусь в душ. Гребаную кучу времени там торчу. И дело не только в поте. Снова мне чудится, что я весь, сука, в грязи. Вероятно, ее невозможно смыть. Сколько бы воды и мыла я не использовал.

Игнорируя голос разума, закидываюсь обезболом. Кардинально мое самочувствие, конечно, не меняется, но вроде как становится легче. Пока бреюсь, руки дрожат. Мать вчера выразила опасение, что я сопьюсь. Отец поддержал. Прижал к ногтю, заявив, что вышвырнет меня из дома, если не вернусь в ресурс.

Похрен. Похрен на то, что они говорят. Похрен на замаячившее безденежье. Похрен на чертов завод, к руководству которым они стремятся меня привлечь.

Блядь… Просто похрен. Все похрен.

И да, мне насрать, сколько раз я это наречие повторил.

На самом деле эмоций особо нет. Менталка убита.

Только за грудиной таится незалеченная рана, которая имеет свойство воспаляться, стоит треклятой служанке лишь войти в коттедж.

Все проблемы из-за нее!

И вот сейчас, едва вижу Шмидт, внутри все в горячий узел сжимается. Мучительный, сука, узел. С трудом сдерживаю страдальческий хрип.

Тренирую волю.

Дал бы кто ответ, сколько еще строить вид, что ее присутствие побоку, прежде чем это, блядь, обратится в правду.

— Доброе утро, — буркает ведьма, не поднимая взгляда от швабры.

Знает, что не отвечу, и все равно своим ебучим голосом донимает. Невольно вспоминаю тот каноничный образ, в котором она этой ночью явилась во сне. На себя мало похожа была. Совсем другая. Фарфоровая кукла из прошлого века. Но глаза, голос, чувства, которые лишь она умеет вызывать, не давали усомниться — преследовала нечистая.

Настолько бесилась из-за бойкота, который ей устроил в реале?

Хоть бы…

Желудок скручивает. Бьюсь еблом о невидимую стену.

Я. ЕЕ. НИКОГДА. НЕ ПРОЩУ.

Так и нахуя она мне здесь?! Убрать!

Не могу.

Эта падшая дрянь все границы нарушила. Добралась до снов. Укрепилась в подсознании. Теперь таскает в астрал.

Растянув ладонями карманы шорт, волочусь на террасу, хоть и вижу издали, что на улице сегодня тоже приятного мало.

Под затянутым тучами небом все набрало серых красок. Природа готовится к очередному неебическому разливу.

По пути во двор я, естественно, отыгрываю в сторону простолюдинки уже привычный презрительный похуизм. В животе в это время так и колотит. Сука, словно волчок проглотил. Но на это насрать. Она не должна понять, как из-за нее пять дней назад душу с корнями вырвало, что назад эта ботва не принимается, чем только не удобрял.

Прижимаю задницу к верхней ступени ведущей в сад лестницы и достаю сигареты. Вытряхивая из пачки первую, уже понимаю, что их будет минимум две. Пихаю фильтр между потрескавшихся губ, откидываю крышку зажигалки и, наклоняясь, подкуриваю.

Ни о каком релаксе, конечно же, речи не идет.

Сердце наяривает так, что хер заглушишь.

Нервирует абсолютно все: физическое состояние, нудящие голоса отца с матерью, дерьмовая погода, тоска, которой не видно конца… Но сильнее всего, безусловно, изводит то, что по территории шастает Шмидт.

Нет, это даже хорошо, что она ноги перед Тохой раздвинула. Показала себя настоящую. И меня, блядь, как отрезало. Я себя знаю: больше к ней и палкой не прикоснусь. Противно. А то, что проживаю эти пять дней, так это остатки. Скоро пройдет. Полностью. И это здорово. Заигрался я с ней. Но теперь-то все наладится.

Сглатывая, с осторожностью сапера оцениваю интенсивность боли на сегодня.

Ладно, блядь. Положительных изменений нет.

Но будут же! Обязательно будут!

Пульс адскими молотками тарабанит, но я улавливаю шаги служанки.

Цепенея, дожидаюсь той ежедневной выходки, которая уже тянет на дебильный ритуал.

Хоть бы раз поостереглась! Вчера ведь, мудак, чуть ее не ошпарил.

Однако Шмидт не пасует.

Звяк. Рядом с моим правым бедром появляется чашка с мутным химозным бульоном.

С тех пор, как я в запое, чертова зверушка каждый день его приносит. Ставит разведенное в кипятке пойло и исчезает. Не реагирует, когда я бушую.

Спросить бы, зачем все это…

Что мне сделать, чтобы она перестала?

Одна, вторая сигарета… Тянусь за кружкой. Принюхиваюсь. Воняет дичайше. Но я зачем-то совершаю вдох. И, о чудо, эта лютая поебень успокаивает мой желудок. Надолго ли? Вряд ли. Но даже если служанка решила меня язвой добить, важно то блаженное облегчение, что я чувствую в моменте.

Третью сигарету раскуриваю уже после опустошенной чашки.

Вдох. Выдох.

И вдруг из-за моей спины со стороны дома доносится визгливый лай.

Замираю. Вслушиваюсь.

Сомневаюсь ведь в своей адекватности.

Глюки вышли на новый уровень? Может, и правда, пора завязывать с алкашкой?

А что толку? Ведьма меня все равно уже прокляла. Вот я даже суп из пакета хуярю.

— Сука… — сиплю, затискивая дымящую сигарету зубами.

Подрываюсь на ноги. Игнорируя вестибулярную качку, стремительно вхожу в дом. В гостиной торможу, чтобы проморгаться — посаженные психоактивными веществами зрачки после дневного света адаптируются медленно.

Вдох. Выдох.

Едва видимость проясняется, несусь на чертов лай со скоростью ракеты. Сигарета изо рта выпадает, когда в каморке прислуги резко приходится застыть, разинув рот.

— Это что, блядь, такое? — ору при виде двух задрипанных щенков.

В шоке забываю, что Шмидт лишена ебаной чести разговаривать со мной.

— Я все объясню, — тарахтит она, загораживая собой смердящую псиной картонную коробку.

— На хрена мне твои объяснения?

Выданной яростью, как шквальным ветром, чуть не сбиваю служанку с ног. Чтобы удержать от падения, на автомате за руку ее ловлю. Остервенело сжимая запястье, с каким-то безумным отчаянием вглядываюсь в колдовские глаза.

«Ну да, блядь, на хрена?» — сам себя внутренним голосом поддеваю.

Сука, будто ударов извне мало.

— Это бигли, — цежу сквозь зубы. — У кого ты их украла?

— Что? Почему сразу украла? — негодует деревенщина. — Я спасла их!

— Угу. Конечно, — толкаю скептически.

— Клянусь!

Хрен знает, что на меня находит… Шмидт подцепляет нутро, и я обнажаю истину:

— Лучше бы ты в чем-то другом так же яростно поклялась.

— Что? — не врубается она. Впрочем, в замешательстве пребывает недолго. Пока я давлюсь всколыхнувшимися эмоциями, быстро переключается: — Послушай, я нашла их в лесу. Кто-то вывез и бросил под деревом. Ироды даже мешок не развязали!

Эта заявочка ошарашивает.

— Какого хрена ты делала в лесу, Шмидт?! — срываюсь я на нее. — Зная, что на территории орудует маньяк! Какого, блядь?!

— Мне нужно было попасть в подземелье. Через дом я побоялась входить.

— Ты, на хрен, совсем с башней не дружишь?! — бешусь пуще прежнего.

— У меня есть миссия!

— У тебя есть шиза!

— Короче, Чарльз и Диккенс у тебя до вечера. Я после смены буду ехать домой и заберу их с собой. Что? Что тебе не нравится?

— Каждое слово! Ты, бля… Ты, бля, охуела, Шмидт? — высекаю разительно тихо, посаженным голосом. — Эти псины здесь не останутся!

— Только до вечера!

— Даже до вечера!

— Но на улице вот-вот начнется дождь! — смеет возмутиться зверушка.

— А мне-то что?

Реально, что?

У меня разрывы по мышцам просто от того, что я вдыхаю дрянь. Вот это проблема. Остальное — херота.

— Саламандра с меня шкуру спустит, если я их к себе принесу.

— А мне-то что? — повторяю циничнее, наслаждаясь утраченной было властью над жалкой, никому не нужной Шмидт. — Неси своих щенков в конюшню.

— Дима, ты совсем бессердечный, что ли? Они ведь маленькие, им будет там страшно! — строго взывает к моей совести.

Хм… На что-то еще надеется. Чудно.

— А мне-то что? — толкаю флегматично.

Служанка же, напротив, из себя выходит.

— Кретин!

Но я это не воспринимаю всерьез, потому как уже вынашиваю свои никчемные планы.

— Что предложишь, зверушка? Умоляй меня. Может, я даже позволю тебе отсосать мой член, если ты перед этим прополощешь рот хлоргексидином.

В который раз с долбаным разочарованием отмечаю, что на провокацию малахольная Шмидт больше не ведется.

Ее, блядь, подменили?

Поджав губы, на которые я слишком рьяно пялюсь, ни с того ни с сего оповещает:

— Тебе письмо пришло.

Температура падает. Свистящая фляга теряет заряд и пропадает с радаров. Спину накрывает ознобом. И самое раздражающее, что, нагулявшись по спине, мурашки собираются в районе затылка и разводят там костер.

— Выброси.

— От брата.

Я, блядь, дергаюсь, как от удара.

— У меня нет брата, — чеканю безапелляционно.

Но эта дура будто не слышит.

Прищуриваясь, заявляет:

— Есть. Елизар Фильфиневич.

Схватив ее за шею, забиваю на ожоги. С шипением приставляю к стенке.

— Ты че несешь, дура?! — реву так, что стены дрожат. И сам весь от ярости трясусь. Прижимаясь лбом ко лбу Шмидт, надсадно дышу, но с жесткими паузами вытягиваю: — У. Меня. Нет. Брата.

Внутри все снова бурлит.

Пока борюсь с гребаными реакциями, веки как шторы падают. Темнота охотно принимает в свои объятия. Только вот служанка никуда не исчезает. Остается рядом. А меня и без зрительного контакта от ее близости полощет так, что никакая дезинфекция не сравнится. ОНА выжигает нутро.

— Как скажешь, Дима.

Бросив это, ведьма выворачивается и ускользает в сторону. А после и вовсе, подхватив коробку со скулящими щенками, убирается восвояси.

Бью кулаком в стену, едва за ней закрывается дверь. Там уже кости трещат. Как бы ни пришлось менять на металлические пластины. Хотя, если честно, то похрен на это.

Бессильно выругавшись, отправляюсь по привычному маршруту — к бару.

Для водки рановато. Открываю шампанское. Поводов ведь дохуя.

[1] Температура плавления галлия 29,76°С. То есть, чуть выше комнатной.