Для меня ЕГО всегда звали Дима. А меня для НЕГО — Фиалка.

© Амелия Шмидт

— Ясмин, а расскажи-ка что-нибудь о моей прошлой жизни, — заряжаю баловства ради, направляя на бабулю лукавый взгляд.

Та в ответ одаривает меня строгостью.

Знаю, что ей не нравится, когда я шучу с такими вещами. Но мне трудно противостоять искушающему меня чертенку. Откидываясь на бархатную обшивку кресла, образно говоря, качаю его на ногах. Пока бастрыга Яша, прыгнув мне на стопы, не сгоняет нечистого.

— Вот же… свин… — ругаюсь, пока пушистая морда поднимается по моему телу выше.

Руками пытаюсь удержать кота на расстоянии, но наглец добирается до лица и, щекоча своими длинными усами, с громким вибрирующим урчанием разворачивает уже привычный, но тем не менее все такой же раздражающий обряд экзорцизма.

— Ты обладала качеством, которым чрезмерно гордилась, — говорит Ясмин с едва уловимым осуждением. Не знаю, что является ему причиной: то, что я сражаюсь с надоедливым котом или сама информация. — Качеством, за которое тебя любили и восхваляли другие люди.

После этих ее слов Яша успокаивается. Притихая, вытягивается поперек моих бедер с явным намерением оставаться там минимум до конца разговора. Нет смысла сгонять его. Уже знаю, что наглая животина запрыгнет снова.

Сосредотачиваясь на словах бабули, невольно слежу за ее действиями. Она раскладывает по столу карты таро, которые лично для меня, сколько бы я на них ни смотрела, являются лишь странными картинками. Нахмурившись, выпячиваю губы и потираю запылавшую щеку. Обнаружив на пальцах грязь, простодушно вытираю их о шорты.

— И что же это было за качество?

Бросив на стол новую карту, Ясмин вскидывает на меня взгляд.

— Красота.

— Ох… — выдаю в изумлении. — Ну надо же! Неожиданно! Значит, в этой жизни высшие силы решили наказать меня некрасивостью? Хм. Жестоко.

Прибегая к самоиронии, вроде как продолжаю забавляться, но в недрах груди при этом вспыхивает какой-то огонек. Я бы не сказала, что он вызывает сильное жжение. Больше похоже на свет, пожирающий некую область тьмы и обнажающий что-то новое, непонятное.

— Какие еще наказания? Бог с тобой, — снисходительно отметает мои выводы бабуля. — Чувство особенности осталось при тебе. С ним тебе в этой жизни и бороться, и побеждать.

И снова я прибегаю к язвительному фырканью.

— Ха-ха, — выдаю мгновением позже. — В этом теле?

— Конечно, в нем.

— То есть, в лебедя гадкий утенок не превратится? — ерничаю кисло. — Знаешь, могла бы и соврать!

На лице Ясмин мелькает добродушная, но загадочная улыбка.

— Ты обладаешь гораздо более сильными качествами, чем внешняя красота.

— Ясно-понятно, — выдыхаю с демонстративным скепсисом. — Всего добиваться придется упорным трудом. Вау! Вот это шанс! — толкаю без должного энтузиазма. Но уже через секунду перехожу на уровень повыше: — Да пофиг. Красота для слабаков! Я даже рада, что без нее родилась! Значит, в моей жизни будут мудрые люди, а не поверхностные идиоты!

С момента этого разговора лет шесть-семь прошло.

Сначала у меня нет четкого понимания, почему именно он всплывает из глубин памяти. Думается, что прокручиваю данный диалог чисто от скуки, пока примеряю одно за другим платья.

— Это все… вообще не мой стиль… — бормочу, поглядывая на те самые кожаные шорты, даря которые, Варя шепнула, что Бойко, увидев ее в них однажды, рвал и метал. — Тоже мне собственник! Неслыханные брачные распри, — комментирую презрительно. Пофыркав, хватаю предмет раздора, чтобы приложить к своим бедрам. Пританцовывая, с восточной горячностью напеваю: — Бу кадар ми, э бу кадар ми, ачимасиз олдун сэ-э-эн[1]…

Разгулявшись, не замечаю, как в комнату возвращается убежавшая с полчаса назад краситься Мария.

— Ты уже пляшешь? — со смехом комментирует она выданный мной концерт.

— Я прикалываюсь, — уточняю и тоже хохочу. — Есть один самец, который меня веселит.

В глазах подруги загораются искорки интереса.

— Что за самец? Симпатичный?

Я на автомате мотаю головой. Не то чтобы считаю Бойку уродцем. Скорее утверждаю, что на предмет привлекательности его рассматривать поздно.

Натягивая колготки, конкретизирую:

— Бойка женатик.

— Мм-м… И чем же он тебя веселит?

— Он, знаешь ли, сильно похож на героя фильма для одиноких домохозяек.

— Это ты так деликатно намекаешь на порно?

Я кашляю и собственной слюной своей давлюсь.

— С дуба рухнула?! Я про сказочную романтику! Боже, ну, смешная… — краснея, ругаюсь между объяснениями на сумевшую смутить меня Марию. — Бойка — эдакий темпераментный жеребец, понимаешь? Ну, типа: «Р-р-р, моя!».

— А-а-а… Класс!

Удивленная такой оценкой, замираю.

— И что здесь классного? Он вон своей жене шорты носить не разрешает!

Возмущенно теми самыми шортами трясу.

— Ревнует, — заключает Маша с каким-то мечтательным вздохом. — Эх… Вот бы мне такого найти!

— Да ты че? — снова удивляюсь я. — Перекрестись!

Она смеется.

— Не-а, не буду!

— Ну и зря! — не то констатирую, не то негодую.

Марии, впрочем, хоть бы что. Продолжает хихикать.

— Давай быстрее, Лия. В темпе! — подгоняет, заставляя меня отмереть.

— Пять минут… — вздыхаю я.

Заскочив в шорты и затянув на них молнии, надеваю на верх тела один из своих обыкновенных черных топов.

— Не замерзнешь? — спрашивает Мария, пока я подвожу глаза.

— Не, нормально.

— Тебе столько платьев подарили, а ты снова в шортах…

— Мне комфортно. Это мой стиль.

— Ну, да… Тебе идет.

Я киваю.

И, взбив руками волосы, торжественно заключаю:

— Готова!

— Супер! — улыбается Машка.

До клуба добираемся пешком. Пилить на самом деле немало, но ни одна из нас не желает тратить деньги на такси.

— Блин, я сейчас тебе завидую, — признается подруга, переводя взгляд со своих босоножек на шпильках на мои берцы еще до того, как мы достигаем пункта назначения.

— Болят ноги? — участливо уточняю я.

— Угу… Каблук высокий… И мозоли натерла…

В клубе несколько раз предлагаю Марии снять обувь и плясать босиком, но та считает подобное неприемлемым.

— А сидеть в уголочке, пока народ веселится, тебе норм? — взываю я к разуму молодой свободной девушки.

Она вяло отзывается:

— Да, норм.

Так и получается, что танцевать мне приходится в одиночку.

На танцполе я неожиданно понимаю, чему предшествовали настигнувшие меня сегодня воспоминания.

Я никогда не жаждала общественного интереса. Вот прямо-таки никогда. И вдруг, под влиянием каких-то неосознанных переживаний, обостряется то самое чувство особенности, нуждающееся во всенародном восхищении и безоговорочном признании. Я не могу его заглушить. Очень оно похоже на элемент той неведомой и не терпящей сопротивления силы, которая воздействует на нас с Фильфиневичем. Нечто важное, мощное, нереализованное и болезненное.

Сдаюсь этому чувству. Ведомая им, впервые в жизни оказываюсь на сцене. Поднимая движ, с первых секунд собираю внимание зала. И с этим вниманием во мне открывается какой-то новый мир.

Мир, заставивший меня найти подлинную себя. Мир, без которого больше нет жизни. Мир, напоминающий мне, каково это — видеть ЕГО одержимый взгляд, принимать ЕГО преклонение, подчиняться ЕГО ВОЛЕ, чувствовать всего ЕГО и себя на ЕГО языке.

Закрывая глаза, прислушиваюсь к себе, чтобы осознать, что нуждаюсь в НЕМ все больше и больше. Когда ЕГО нет рядом — особенно сильно. Это становится болезнью, которую я пытаюсь залечить вниманием совершенно ненужных мне людей. Количеством заменяю качество. Жадно повышаю ставки. Нервы завязываются в узлы. Дышу все тяжелее, и дело не в физической нагрузке, которую с каждым оборотом тела увеличиваю. Дело в переполняющей меня энергии. Ее так много, что кажется, если остановлюсь, разорвет на куски.

Горят все чувства. Пылают. Сотрясают жаркой пульсацией организм.

Мой внутренний мир захватывает внешний. Впервые осознаю себя той ведьмой, которой ОН окрестил… Ощутив свою силу, она идет вразнос. Она устраивает шабаш. Она коллекционирует души, поднимая их над заведенной толпой, словно стаю воронов.

Это все хорошо. Увлекательно. Будоражаще. Возбуждающе. Кайфово. Но это все не то. Не ОН. Не тот ворон. И целая стая ЕГО одного не заменит. Едва это понимаю, тело ядовитым плющом сковывает.

Вдох. Выдох. Замираю.

Познаю страшную истину: для НЕГО этот мир существует.

«Мм-м-м-м…» — затягивает моя собственная неприкаянная душа.

Без НЕГО мне не узнать своего предназначения. Без НЕГО не отработать ту миссию, из-за которой я вернулась. Без НЕГО не искупить грехи.

Потому что ОН и есть мой грех.

ОН — вечное проклятье. Я нуждаюсь в ЕГО поцелуях и ЕГО объятиях.

Ошарашенная этим осознанием, хочу сбежать со сцены. Спрятаться.

Но… В этот миг приходит ОН. И я, не глядя на НЕГО, загораюсь. ОН жжет взглядом. Заставляет меня продолжать. От ЕГО внимания зависит моя жизнь.

Вдох. Выдох.

Эта жизнь во мне заканчивается и начинается заново. Раз за разом. Секунда за секундой.

В зале становится холодно. А я все сильнее распаляюсь. Покрываюсь каплями пота. Нервы в моем организме трансформируются в тросы высоковольтных линий. Волосы электризуются, с треском разряжаются. Самые мелкие из них дыбом встают и, пропуская ток, заставляют мою кожу превращаться в пупырку.

Задыхаюсь. Если бы на мне был микрофон, я бы оглушила зал. На каждом этапе вентиляции грудь все стремительнее ходит. С перекатами музыки ломается. За этим следует треск. К счастью, и он одной мной ощутимый.

Грех покидает мое тело. Этот танец — лучший обряд экзорцизма. Ведь ОН — это что-то библейское. Запретная составляющая Священного Писания. Его темная часть. Все нарушенные заповеди. Все. С НИМ.

Энергия уходит в пол, словно тот самый ток. Я без подглядывания знаю, что ОН удаляется. Застыв, открываю глаза, чтобы перехватить последний роковой взгляд.

Люцифер.

Для меня ЕГО всегда звали Дима. А меня для НЕГО — Фиалка.

Новый этап апокалипсиса начинается. Он полностью на нас. Никто нам не поможет. Потому как никто, кроме нас, с этими силами справиться неспособен.

Сердце заходится.

Я ищу ответ: а нужен ли мне этот проклятый мир?

Дабы не чувствовать чертову связь с Фильфиневичем, танцую с Шатохиным.

Ничего личного. Я лишь пытаюсь вдохнуть свободу. Все остальное меня люто триггерит. Заставляет паниковать. Люцифер — это не то, что мне нужно. Не то, что я сознательно хочу. Пусть уже догорит. Истлеет. По ветру пойдет.

Но кто сказал, что у нас есть выбор?

Хороводы, которые водят наши шизоидные личности, непредсказуемы.

— Ты учить меня будешь?! Кто ты такая вообще?! Тусклая нищенка с гонором богини красоты, не знающая, что такое бритва! Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я называл тебя по имени! Ты потеряла это право, ясно?!

Я знаю, чего этот ублюдок добивается.

Чувствую, как дымит его нутро. Чувствую, как его корежит в агонии. Чувствую, как ему плохо.

Он ревнует. Ревнует так сильно… По-черному.

Яростно. Агрессивно. Мучительно.

Презираю подобное! Лишь недавно смеялась над Бойко. Смеялась, да. А сейчас… Господи, вместо того, чтобы возмутиться, подхваченная бурей какой-то нездоровой эйфории, цепенею.

Нет, нет… Вот это вот точно не то, что мне нужно!

Захлебываясь деструктивными эмоциями, Дима обесценивает то, что перебороть не может. Взгляд, который на меня направляет, выражает то огненную ненависть, то смертельное отчаяние.

Вся эта грязь неспособна освободить мою душу. Не дает пространства моему сердцу.

«Какой же ты дурак!» — все, что я хочу ему крикнуть.

Слова Фильфиневича не наносят мне раны, как бы он ни старался. Они всего лишь воспаляют имеющиеся. Наполняют их гноем. Это очень больно, признаю. Но я уверена, что, как обычно, переживу этот абсцесс. Если какое-то время не дышать, уже затихает. Жжение становится терпимей. От быстрого кислородного глотка меня едва не разрывает. Но я справляюсь. Перебежками функционирую. Боль остается неотвязной, уходит в глубину. И чем дальше она, поражая ткани, пробирается, тем мучительнее становится моя жизнь. Однако я не могу сдаться. Вариантов просто нет.

Люцифер уходит. И хорошо. Надеюсь, что успокоится.

Сама, дабы избежать провокаций, стараюсь держаться подальше от Шатохина. Не то чтобы я намереваюсь и дальше терпеть высокомерную задницу Фильфиневича. С меня хватит! Просто не хочу доводить и без того критическую ситуацию до катастрофы.

— Должна напомнить тебе про возможности вилки, лось, — выдаю на улыбке, когда садимся за стол. — Надеюсь, ты понимаешь, что я не та девчонка, с которой можно замутить. Максимум по-товарищески затусить.

Он ухмыляется. Не комментирует.

— Думаю, тебя нужно прикрыть, — с этими словами дает мне свой блейзер.

Я колеблюсь, мечась между протестом и смущением. Последнее в итоге побеждает. Забирая у Шатохина пиджак, спешно кутаюсь. Чтобы незаметно перевести дыхание, направляю взгляд вниз на танцпол. Сосредотачиваясь на двигающихся между танцующими синих лучах, пытаюсь утихомирить заодно и сердце. Но оно продолжает колотиться, словно подуставший мотор гипертоника после лошадиной дозы кофеина.

— Прости за Филю, — говорит Чара, не подозревая, что мне бы было легче без этих извинений. Вздрагивая, морщусь. — Черт знает, что на него нашло. Никогда его таким не видел.

— Да по фигу. Мне от его фестивалей ни холодно, ни жарко, — отмахиваюсь я. Опуская взгляд, вытаскиваю из-за пояса шорт телефон. — Нужно написать подруге, — вспоминаю с некоторым опозданием. — Не против, если она поднимется? Мы немного посидим. Домой уж пора.

Парни не возражают. Так что Мария вскоре присоединяется к нам.

— Если честно, я удивлена, что вы не такие, как Дмитрий Эдуардович, — тарабаню я с усмешкой.

Чего эта легкость стоит мне? Кажется, год жизни отдаю.

— Между нами не такая большая разница. Просто в кое-кого бес вселился, — говорит Шатохин, разливая по бокалам шампанское.

Я уж молчу, что считаю странным пить его в клубе. Для меня это напиток Нового года.

— Да уж… А я всегда думал, что Бойка в нашей пятерке самый припизднутый, — замечает Чарушин.

— Мм-м… — протягиваю я после глотка шипучего. Преодолевая гортань и прочие ходы, оно летит в мой спазмирующий желудок колючим шаром. — Кстати, как он умудрился жениться?

Не знаю, почему меня так сильно интересует эта тема.

— Влюбился, вот и женился, — сухо делится Артем.

Это не тот ответ, на который я рассчитываю.

— А ты? — выпаливаю для себя самой неожиданно. — Ты влюблялся?

По глазам Чарушина вижу, что этим вопросом я ненароком задела за живое.

— Прости, — толкаю задушенно, прежде чем он кивает.

— Ерунда, — сипит он с натужной улыбкой. — Все в прошлом.

Отворачиваясь, невольно обращаю внимание на то, что за столом Фильфиневича собирается толпа. Не похоже, чтобы он успокоился. А я… Мне безумно больно смотреть на него. Душа в припадке бьется. Каждое ее трепыхание причиняет столько страданий, что кажется, будто именно оно станет последним.

И все это только от переглядок с Люцифером.

Так он еще… У меня на глазах целует какую-то девчонку.

Похрен. Конечно, похрен.

Просто адская сила завладевает моим сердцем. Заставив его задрожать, она заявляет о чувствах, которые я не смею признать.

Не могу! Не хочу! Не должна!

Пошел ОН к черту!!!

Просто в воздухе гарь. Кто-то что-то курил?! Уверена! Слизистую и глаза выедает. Кроме того, этот токсин оказывает взвинчивающее воздействие на центральную нервную систему. Мне хочется вскочить и закричать. Впиться ногтями в собственную грудь. Драть ее до тех пор, пока пальцы не дойдут до пульсирующих бешеной болью гнойников. Огласив воплем мир, я бы вспорола эти капсулы, закончив все раз и навсегда.

Но…

Так нельзя.

Выдерживая взгляд этого мудака, едва не теряю сознание. Моргаю, а в моменте будто режимы какие-то переключаются. Сердце разваливается. Рассыпается по нутру горячими углями. Каждый обломок пульсирует с такой свирепой мощью, будто намеревается вырасти в полноценную мышцу.

Хочу перестроиться. Начать дышать по-другому. Но вместо того, чтобы уйти в позитив, отравляюсь едким трупным запахом. Так смердит моя собственная плоть. Не чувствую себя живой.

— Давай, покажи суку, — подначивает меня ни хрена не понимающий Шатохин.

— С чего вдруг? — шепчу я хрипло. Усмиряя надвигающуюся душевную бурю, смеюсь. Проступающие слезы выдаю за избытки веселья. — Все в порядке с психикой, — дурковато пальцем у виска прокручиваю. — Странные агрессивные клоуны меня не кошмарят.

Ребята ржут. Я тоже хохочу все громче, чуть на стол грудью не ложусь.

Когда же Тоха зовет спуститься на танцпол, соглашаюсь, лишь бы не видеть Фильфиневича. Пребывая в каком-то коматозном состоянии, пытаюсь отдышаться, как вдруг долбанутый лось хватает меня, сжимает своими лапищами и с остервенелой страстью присасывается к моему рту.

Без сожалений засаживаю ему коленом между ног, как только представляется такая возможность.

— Вот тебе и сука! — выкрикиваю я задушенно, когда он, подвывая, сгибается. — Я предупреждала, что со мной такие штуки не канают! Ты думал, я шучу?!

— Ненормальная! — рычит он.

— Да! Все, чего я хочу сейчас — еще раз тебе заехать! Едва сдерживаюсь! Все-таки лежачих не бьют.

— Что случилось? — врывается между нами всполошенный Чара.

А за ним подтягивается и охрана ночного клуба.

— С тобой все в порядке? — участливо интересуется перепуганная Мария.

— Конечно, — отрывисто отзываюсь, отвечая на ее объятия. — Пойдем. Вызовем такси.

По дороге к выходу нас догоняет Чарушин.

— Я провожу.

— Не стоит, — отказываюсь, изо всех сил скрывая то, как жестко меня трясет. — Думаю, твоему другу больше помощь нужна.

— С ним все в порядке, — буркает Артем недовольно. — Не рассыплется.

[1] «Bu kadar mi», Emre Altug.

_____________

Всем спасибо