Ты учить меня будешь?! Кто ты такая вообще?!

© Дмитрий Фильфиневич

«Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас!»

Не знаю, какого ссаного хрена воскрешаю эти слова.

Когда смотрю на то, как Шмидт, сливаясь с музыкой, трахает воздух, и делаю параноидальное допущение, что после такого кто-то другой точно натянет ее сегодня на хуй, эти малахольные воспоминания по какой-то причине — все, что способен вертеть мой мозг.

Заезженная пластинка, из которой я пытаюсь выжать неопровержимый смысл. Нечто такое, что даст мне право разнести здесь все к херам. Права нет, а миллиард способов в изморенном мозгу зреет только так.

Выпитая на новом месте стопка водки распаляет тело до критических температур, но не унимает дрожь, которая трясет изнутри, сдвигая тектонические, мать вашу, плиты. Чувствую себя огромным и каменным. Но не просто горой, как бывало прежде. Целым, блядь, материком. И этот дикий материк, подвергнувшись силам апокалипсиса, неотвратимо выходит из-под моего контроля.

Есть разъеб-прием вернуть равновесие.

Варик простой, как три копейки.

Перекрыть дьявольский поток того музыкального дерьмо-искусства, которое помогает служанке выпекать блядство. Взять в руки микрофон. Пользуясь своим заслуженным авторитетом, убедить всех потекших, что Шмидт страшная.

Да, варик простой. Проверенный. Но, сука, судя по тому, что делает Тоха, с сегодняшнего дня ни хрена не рабочий.

Видя, как ебаный лось подруливает к простолюдинке, которая вообразила, что сегодня этот сраный клуб принадлежит ей, заливаю неистовую злобу водярой.

Сердце щемится, как чмонюга, которым я так боюсь стать. До боли сжимается. На обратном движении, выбросив какие-то долбоебучие крылья, воспламеняется. В позорной панике скачет по замкнутому пространству моей чертовой грудной клетки.

Жесткое давление и мокрое жжение в глазных яблоках быстро привносят понимание, что внутри органов зрения трещат от натуги сосуды, а с их внешней стороны собирается раскаленная влага.

«Пошли его. Пошли его. Пошли его. Пошли!» — рвет глотку беснующийся во мне зверь, рассчитывая на победу без усилий.

Давай же! Сделай это за меня!

Так не бывает. Четко осознаю это, когда чеканутая служанка вьет руки вокруг шеи моего, сука, конченого бывшего друга и, извиваясь, с вопиющей сексуальностью зеркалит движения его, падла, потасканного тела.

Я зажмуриваюсь. Всухую протягиваю тяжелый и спаренный судорожный вздох. И опустошаю третью стопку.

— Тормози с алкашкой, — включает сознательного сидящий напротив меня Чара.

— Я в норме, — толкаю грубо, но четко.

Просто думаю о том, на сколько частей разлетится этот ебучий стол, если вырвать его из пола и скинуть со второго этажа на сцену. Бог уничтожил за грехи Содом и Гоморру, а я чем хуже?! Хочу, чтобы там внизу образовалась котловина! Марианская[1], мать ее, впадина!

Смотреть на танцующую парочку — все равно что умышленно драть себе когтями грудь. Заблудившееся в проклятых лабиринтах сердце истекает кипучей смоляной кровью.

Но не смотреть на них невозможно.

Они удерживают взгляд, как эротическая затравка, после которой вот-вот должно начаться порно. И при этом возбуждают нервную систему крепче, чем уже сношающаяся пара. Крючок проглочен и рвет нутро. Похрен, если прямо здесь распадусь на части.

При всей моей необъективности Шмидт все же нельзя назвать профи. Она является кем-то или чем-то больше. Такому не научит ни одна школа. С этим, вероятно, нужно родиться. В танце Фиалка и есть музыка. Она и есть движение. Она и есть секс. До одури органичный процесс. Настолько, что даже просвещенный лось Тоха выглядит рядом с ней как жалкий подпевала.

— Хочешь поговорить о Лии? — снова лезет со своим душным участием Чара.

Если лезет, значит, что-то замечает. Понимая это, моя шизоидная психика врубает сигнализацию, после которой автоматом включается режим защиты повышенной сложности.

— Хули о ней говорить? — выбиваю со всем имеющимся внутри презрением.

И вместе с тем холодно, агрессивно и бойко.

Меня, черт возьми, швыряет из крайности в крайность.

— Мне кажется, или подкаты Тохи к Лии тебя бесят?

Бесят? Да меня, блядь, от этого вопроса шпарит так, что едва не превращаюсь в уголь!

Но я собираю все свое дерьмо и направляю на Чарушина взгляд, полный убийственного равнодушия.

— Тебе кажется.

Очевидно, что у благороднейшего из благородных есть аргументы для продолжения. Но наш, сука, тет-а-тет прерывается.

Передергивает, когда так близко служанку вижу.

Эти ее затянутые в пошлую «дырку» несравненно длинные ноги. Эти ее упакованные в блядские кожаные шорты охуенно прекрасные бедра. Этот ее влажный от пота подрагивающий живот. Эти ее торчащие вопреки всем преградам соски. Этот ее неприлично чувственный рот. Эти ее глаза — ведьмовские котлы, в которых она, используя мою душу, как ингредиент, варит гребаное колдовское зелье. Эти ее растрепанные буйные волосы. Этот ее чертов запах пьяной вишни.

Новая независимая версия Шмидт.

Сталкиваясь с ней, я окончательно превращаюсь в зверя.

Похрен на все. В мыслях ебу ее до дрожи.

А на деле, понимая, что теряю свою любимую игрушку, стремлюсь сломать ее, чтобы не досталась никому.

Тоха не жилец, если раскатал губу на наркотическую Фиалку.

Вдох. Выдох. Понеслась.

— Какого хуя ты ее сюда приволок? — рычу в сторону лося, не помня себя от ярости. — У нас тут, что, центр помощи для бичей? Я с представителями класса ничтожеств за одним столом на людях сидеть не собираюсь.

Лицо Шатохина вытягивается. Не ожидал от меня такого пассажа.

Я и сам, блядь, не ожидал.

А уж простолюдинка… Не смотрю на нее, но краем глаза замечаю, как вздрагивает.

Часть моего нутра ведет, будто подхваченную штормовой волной лодку. И все же я с каменной рожей стою на своем.

— Че ты молотишь? — вскидывается справедливо прифигевший от моих манер Чара. — Уймись, бля, граф.

Взглядом этот налет отражаю. При необходимости буду рад ринуться в драку. Должен быть жестоким. Потому что все остальное корежит душу.

— Не уймусь, Темыч, — даю понять, что все более чем серьезно. — Кто обслугу в ВИП-зону пустил?! Пусть валит, на хрен, вниз, пока я не вызвал охрану.

Служанка прокашливается. Готовится вступить в бой.

Когда думаю об этом, смелости во мне меньше, чем в использованном гондоне. Там, блядь, по крайней мере, легион. Я же против преисподней Шмидт выступаю, как всегда, в одиночку.

Есть две реальности. Та, которую я знаю с детства. И та, которую мы с Фиалкой открыли. Но сейчас мне хочется сбежать в какую-то, сука, третью.

К горлу подкатывает нервная тошнота.

— Как ты живешь с таким подорванным самомнением, Фильфиневич? Твое место в палате, Наполеон Шарикович.

Резко ухожу в ноль, стоит лишь посмотреть в лисьи глаза. Ведьма бесконтактно проламывает грудь. Невзирая на боль, я, мать вашу, проживаю и дрожь удовольствия.

Черная магия в деле.

Неопознанная реальность падает, как дешманский веб-сайт.

— А как ты с такой блядской натурой еще не в борделе? — парирую на волне злости.

— Ты ушатанный, что ли? — припечатывает Тоха.

Чара тоже не отстает:

— Лучше заткнись, а то мне придется выбить тебе зубы!

Я, как заправский ублюдок, тяну ухмылку, чтобы показать, насколько эти самые зубы идеальны.

— Нет, не вмешивайтесь, — остужает их моя гордая зверушка. Моя, блядь! — Я сама за себя могу постоять. Тем более перед оленем!

— Овца паршивая, — шиплю я.

— Филимон! — окрикивают меня Чарушин с Шатохин в одну голосину.

Служанка выставляет руки, чтобы жестом их тормознуть.

Настоящая, мать вашу, ведьма. Повелительница тьмы.

— Ничего не изменилось, Дима, — вычитывает строгим голосом. — Тебе положено принудительное лечение.

— А что, я неправду сказал, Шмидт? Как есть шлюха, — говорю намеренно тихо, будто это тайна, которую мне неинтересно и тупо лень обсуждать. В ушах шумит, это лупит по венам кровь. Я неспособен замедлить ход сердца. Скорее оглохну. — Когда девчонка одевается как проститутка и заряжает со сцены ебабельное шоу, всем понятно, в каком месте у нее чешется.

— А ты не подумал, что мне пофиг на то, кто как это воспринимает? Что я одеваюсь и танцую для себя?

— Расскажешь, ага.

— Ну да, тебе сложно поверить, потому что ты сам зависим от общественного мнения!

Это… Близко.

Да, блядь, прямо в цель.

Нестерпимое жжение. Острая боль. Прорыв гноя.

— Однозначно, меня не интересует твое ебаное мнение, Шмидт!

— Да что ты? — ерничает, ослепляя улыбкой.

Свирепею, потому как чувствую себя, словно недоразвитая школота.

— Ты учить меня будешь?! Кто ты такая вообще?! Тусклая нищенка с гонором богини красоты, не знающая, что такое бритва! Ты не заслуживаешь даже того, чтобы я называл тебя по имени! Ты потеряла это право, ясно?!

Лия дергается. А у меня спирает дыхание. Легкие сжимаются, грозясь сгореть и осыпаться пеплом.

— Да пофиг мне, как ты меня называешь! Пофиг, что ты думаешь!

— Ну, так чего ты сюда приперлась, а? Иди дальше задницей тряси! Может, найдешь-таки кого-то не особо разборчивого, и он, потеряв голову, тебя трахнет!

Выдав этот рев, выбираюсь из-за стола, чтобы без объяснений перейти за соседний. Служанка никак не опровергает мои больные фантазии. Она, сука, оставаясь с Чарой и Тохой, преспокойно позволяет мне поставить точку своими психами.

А на что я рассчитывал? Что она побежит за мной?

Через пару минут к моим друзьям присоединяется еще одна моя служанка.

Ебать, кино.

Парнокопытные охотно ее принимают.

Вообще похую.

Я себе компанию всегда найду. Пять минут, и мой личный столик окружен.

Следующие полчаса бухаю так, словно выиграл бессмертие.

Индифферентно на последствия. Меня, блядь, совсем не пендюрит.

Я на эмоциях, которые для мира преобразую в кураж.

Никаких гребаных игр. На все посрать. Зализываю сидящую рядом девчонку лишь потому, что сам того желаю. Сам! И похрен, что в моменте все органы чувств отказывают. Хочу, чтобы каждая присутствующая тварь видела эту жесть. Но… Стоит мне от нее отлепиться, ищу взглядом Шмидт. Скрещиваем условные шпаги, и вулкан внутри меня извергается. Бьет мощнейшей струей жидкого огня, достигая горла.

Не знаю, какой из миров задействован в этой чертовой сцене, но из служанки тоже хлещут эмоции. Жаль, у меня нет возможности ими насладиться. Едва только мое нутро начинает впитывать, Шатохин уводит Шмидт на первый этаж.

Варясь в собственной ярости, поглядываю вниз, пока не понимаю, что парочка остановилась за пределами доступного мне обзора.

С демонстративной леностью поднимаюсь и, сунув руки в карманы брюк, медленно направляюсь к лестнице. Проходя мимо Чары, цинично подмигиваю гаду.

Он встает, чтобы преградить мне путь.

— Должен признать, что ошибся, — задвигает, упираясь в мою грудную клетку ладонью. — То, что ты сегодня выдал, девушке, которая нравится, не скажешь. Ни при каких обстоятельствах.

С этими словами он, не зная, вбивает в мое сердце кол.

Но я, естественно, вида не подаю. Ухмыляясь, киваю. После чего молча обхожу Чарушина. По дороге, пользуясь тем, что никто не видит, насилу перевожу дыхание.

«Хватит с меня этих порно-танцев!» — убеждаю себя по пути к площадке.

И все равно иду. Иду до тех пор, пока, наконец, не натыкаюсь на Шатохина и Шмидт.

«Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас!»

Едва понимаю, что они целуются, мое треклятое сердце разрывается.

[1] Автор в курсе, где находится образовавшееся на месте Содома и Гоморры Мертвое море, а где — Марианская впадина. Такое сравнение герой делает, вспоминая разные географические объекты, исключительно с целью выразить силу своих нездоровых эмоций. Смысл в том, что он настолько офигевший, что сравнивает себя с Богом, и, конечно же, в том, что он желает уничтожить это место. А Марианская впадина, как известно, является самим глубоким местом на земле. Вот настолько Фильфиневич готов пробить дно:))