Я здесь лишь затем, чтобы ее не грохнули.

© Дмитрий Фильфиневич

Посаженный алкоголем мозг — это беда. И хотя мне кажется, что я протрезвел в тот же миг, как понял, где находится Шмидт, это самообман. Все мои реакции надежно подпитаны психоактивными веществами. А уже действия под их влиянием являются результатом взаимного тяготения, которое, по каким-то чертовым причинам, не просто существует между мной и Фиалкой, а с каждым гребаным днем усиливается. Сопротивление ему, невзирая на все предыдущие провалы в борьбе против этого проклятого влечения в том числе.

Добравшись до клуба, я за считанные секунды в корне меняю характер своего поведения. С буйного, мать вашу, галопа на выдержку, полную хладнокровного достоинства. Пока Чара с Тохой, согнувшись, идут на одышку, я неторопливым движением с двух рук высокомерно поправляю пиджак. Контраст поражающий, и без их охреневших взглядов представляю.

— Входим в зал так, будто причалили на бордальеро[1], — сухо даю указания, когда парни выпрямляются.

Бешенство бешенством, но Лия не должна догадаться, что я здесь из-за нее.

Хватит мне вот этих вот многозначительных переглядок между корешами, которые, сука, знают меня как облупленного и полагают, что вся эта херота фонит безумием.

— Че, правда? — отзывается Тоха с нахальной лыбой. — И с чем наша невъебенная загадочность связана?

Чара тоже ухмыляется. Я же, блядь, не меняюсь в лице до последнего. Почти. Пылающие щеки на бег списать можно.

— Эх ты, лось, — снисходительно присаживаю Шатохина, прежде чем начать городить откровеннейшую хуйню. — С расследованием, которое, как я сегодня, будучи в отделении, узнал, затрагивает не только территорию моей усадьбы, но и примыкающий к ней академгородок.

— Ха-ха, — заряжает Тоха. — То есть, это теперь официальная позиция? У нас реально завелся служаночный маньяк? Что-то я не видел никаких листовок в общественных местах! Да и по группам глухо. Слушай, а тебя они проверить не подумали?

— Пошел ты на хрен, — толкаю я агрессивно. Чаре приходится влезть между нами, чтобы мы рогами не столкнулись. Не в первый раз, конечно. Ничего особенного. То, что я тарабаню после, настолько похоже на параноидальный бред, что мне, блядь, самому стремно все это слышать: — Моя семья несет ответственность за Шмидт. Она не имела права покидать охраняемую зону. Если случится второе убийство, дело примет серьезный оборот.

Вижу, как трудно парням проглотить эту дичь. Самого корежит! Но, положа руку на сердце, должен признать, их выбор в поддержку моего долбоебизма очевиден.

Не произнося больше ни слова, заходим в клуб.

В коробке этого сраного здания прошли ранние годы нашей юности. Естественно, все трое отлично ориентируемся по периметру, даже оказавшись в столбе искусственного дыма. Глаза еще не адаптировались, а тело помнит.

Продвигаясь по залу, лелею кровожадные планы, как наказывать служанку за самоволку буду.

Стены зала сотрясает акапельное хоровое «Mummy don't know daddy's getting hot at the bodyshop doing something unholy[2]». Сразу за этим следует вибрирующая напряжением музыка. Ломаный такт композиции, удачно добавляя атмосферы, перебивают звонкие такты и эротические вздохи.

Хер знает, как это работает, но мои мысли становятся максимально пошлыми.

На танцующую на сцене девчонку обращаю внимание машинально. Скольжу взглядом и отворачиваюсь. Свирепо высматриваю в толпе Шмидт.

Морщусь от шума, когда немногочисленная публика перемежает музыку аплодисментами, свистом и выкриками.

— Видишь ее? — кричу Тохе на ухо.

Блядина, мать его, не отрывает зачарованного взгляда от сцены.

— Ну, вообще-то, да, — басит себе под клюв, так и не удосужившись на меня посмотреть.

Впрочем, ладно. Даже хорошо.

Едва мой мозг обрабатывает информацию о том, что Шмидт где-то рядом находится, сердце дает копоти, как не выдержавший собственной мощности мотор. Не уверен, что лицо в моменте не выдает эту дефективную силовую натугу.

— Где? — сиплю взбудораженно.

Шатохин хмыкает.

— Глаза разуй, оленина, — протягивает насмешливо.

Я, конечно, реагирую. Но не на сам тон. А на то, куда Тоха продолжает смотреть. Пуская взгляд в том же направлении, до последнего не верю ебущей сознание чуйке. Вспомнив, что в межсезонье охрана допускает оккупацию сцены обычными посетителями, теряя дыхание, всматриваюсь в танцующую на ней девчонку.

— Это не она. Ты дебил, что ли? — убеждая себя, обращаюсь к Тохе.

Не думаю, что тот меня слышит. Слишком тихо сиплю.

Не верю.

Пока брюнетка трясет задницей, стоя к нам спиной, несмотря на вопиющие рефлексы, которые выдает мой озверевший член, у меня еще есть возможность биться в отрицании.

Нет. Нет. Нет же, блядь! Это вовсе не та фигурка, на которой я помешался. Не ее жопа. Распущенные волосы — густая копна завитков. Шлюшные колготки-сетку Шмидт бы никогда не надела. Донельзя короткие кожаные шорты — и подавно!

Член пульсирует бешено, но я все отвергаю.

А потом… Девчонка оборачивается.

— Вашу мать, сука… — хриплю на пониженных.

Она. Она, блядь. Она.

Дергаясь под рваные ритмы музыки, плавно, будто стекая, Лия приземляется на колени. Прогибаясь в спине, отводит назад руку. Опираясь, отклоняется еще дальше. Приподнимает бедра. Выдает ими волну охуительной чувственности. Падает обратно на задницу. И снова привстает, чтобы повторить эту, сука, генитальную раскачку сексуальной энергии. Снова опускается. И снова поднимается, чтобы рисовать бедрами эту эротическую, мать вашу, хореографию.

Музыка громыхает. Не услышать ни хрена. Но я чувствую то, как мой разворошенный грудак покидает рык безудержного гнева.

Прижавшись задницей к пяткам в последний раз, Шмидт, выдерживая долбаный ритм, крайне медленно разводит ноги. На одном из резких и неожиданных перекатов такта резко сжимает. Понимаю, что мы, блядь, переходим на повышенный уровень еще до того, как она вновь их разводит. Разводит лишь для того, чтобы через мгновение с ложной скромностью свести обратно.

С-с-сука…

Я смотрю на нее и все еще не верю своим глазам.

Мой мозг бухтит, грозясь расколоть мне череп и выплеснуться дрожжевой массой наружу. Остальное тело бьет яростная дрожь. Оно гудит от нее. Расходится на эхообразные тени. Однако бушующий внутри меня ураган никак не мешает возбуждению. Внизу моего живота закипает Везувий[3].

Расчехлив в очередной раз ноги, Шмидт с невинным личиком визуализирует имеющийся в композиционном ряде томный вдох. По тому, как четко у нее это получается, допираю, что она хорошо знает эту песню. Танцует явно не впервые.

Мать вашу, да она, блядь, звезда!

Профессионально из позиции в позицию выходит.

Секунда, и она уже боком к залу в коленно-локтевой.

Ебать…

Прогибаясь в пояснице, выставляет задницу. Виляет ею, словно у нее там хвост вырос. Как та самая кошка тянется, протирая сцену грудью.

Звонкий удар по барабанам, и Лия уже сидит на кортах. Ну, по-своему, конечно — женственно, привставая на носочки и сексуально-выталкивая промежность.

Сука… Лучше бы мне этого не видеть.

В музыкальном треке идут какие-то скачки. И, естественно, служанка подхватывает этот темп. Ритмично поднимаясь и опускаясь, двигается так, как если бы под ней был член.

Блядь… Я хочу, чтобы это был мой член!

Но, мать вашу, проблема в том, что о том же думает большая половина зала.

Разворот. Тонкий мелодичный звон. Застыв задом к публике, Шмидт с игривой стыдливостью прикрывает рукой промежность. По себе скажу, эти дразнилки больше раззадоривают, чем если бы она выставила все напоказ.

С-с-сука…

Где ведьма этому научилась? Как смеет вести себя подобным образом?

Желание убить ее сильно, как никогда. Я уже звоню из СИЗО, сечете? Или из психушки, ведь чувства, в которых я блуждаю, как в охваченном пожаром дремучем лесу, тоже шкалят.

Бездействовать невыносимо. Но что делать, чтобы не натворить непоправимой херни, я не знаю. Корчиться в шкуре Отелло для меня в новинку.

Я не могу сдернуть Лию со сцены. Не могу у всех на глазах ее унести. Не могу выдать, что у нас что-то есть.

Блядь… Да меня здесь каждая собака знает!

Я вам чмошник, что ли, какой-то, со служанками таскаться?!

Нет, я сдохну, но себя не выдам!

— Держи в узде свою шнягу, — глумится, как всегда вовремя, Тоха.

— За своей следи, — цежу я. И одним махом обесцениваю свои чувства: — Пляски Шмидт меня не вставляют. Она по-прежнему самая страшная девка в округе. Хочешь себе? Забирай. Я здесь лишь затем, чтобы ее не грохнули.

Толкнув этот спич, поворачиваюсь, чтобы подняться в зону отдыха, с которой можно беспалевно наблюдать за происходящим в общем зале.

В последний момент не выдерживаю. Скольжу взглядом к сцене.

Контакт, который удается установить с Лией, словно столкновение ада и рая. Мучительная смерть и блаженство вечности. Бесконечно рецидивирующая инфекция.

Мне не просто стыдно за то, что я сказал о ней Тохе. Мне, мать вашу, по каким-то причинам охренительно больно. Но, зная себя, готов клясться, что никогда не заберу свои слова обратно.

[1] Бордальеро — вечеринка, попойка.

[2] Mummy don't know daddy's getting hot at the bodyshop doing something unholy (англ.) — Мамочка не знает, что папочка возбуждается в борделе, делая кое-что нечестивое. Фраза из песни Sam Smith Kim Petras «Unholy».

[3] Везувий — вулкан на юге Италии.