Сатанинская связь с ведьмой доводит до греха.

© Дмитрий Фильфиневич

Этой ночью портал в ту треклятую параллельную Вселенную, в которой одна из моих прокачанных личин поклоняется вишневой ведьме, остался открытым. Звучит как полная дичь, согласен. Но я, блядь, не знаю, как еще объяснить то, что реальный мир, когда вырываюсь из усадьбы, вдруг ощущается блеклым, унылым и душным, а стоит допустить хоть одну мысль о Шмидт, и вовсе разваливается на куски. Вспышки воспоминаний, яркие галлюцинации, эхо потусторонних звуков — полный, мать вашу, отрыв от действительности.

Первые полчаса блуждает навязчивая мысль вернуться и додавить служанку с минетом. В приоритете не ее готовность, исключительно собственные желания. Однако умом я понимаю, что нуждаюсь в заземлении.

Харэ сходить с ума.

Звучит бодро. На деле же ломает, как сторченного химика.

Встретившись со следаком, загоняю под протокол ничем не подкрепленную чехарду.

— Дмитрий Эдуардович, — протягивает Мазуренко загруженным голосом. Лениво перекидывая внушительные габариты, смещает центр тяжести со стола на спинку кресла. — Все, что вы сообщили — чистые домыслы. Не беспочвенные, но все-таки домыслы, — заключает трезво. — Чтобы пустить человека в разработку, нужны более конкретные доказательства предполагаемой вины.

— Дядя Марк — гной, забивающий благородные сорта, — вещаю я, не жалея пафоса. — Горничных он воспринимает как личное подразделение шлюх. Это могут подтвердить слуги, работающие в усадьбе больше одиннадцати лет. Вы как думаете, почему он из страны на столько лет свинтил? Не писал, не звонил — признаков жизни не подавал. Вдруг вылез как прыщ на жопе. Аджа! И в наших пенатах вторая смерть! Совпадение? Не думаю, — расхожусь я исключительно выдержанно. С выверенной тональностью тонко делюсь секретной информацией. — Чтобы вы понимали, дядю Марка в нашей семье презирают даже кошки. С того момента, как этот ирод из утробы матери вылез. Увы, последнее никто, кроме меня, не выдаст.

— Мы примем к сведенью, Дмитрий Эдуардович.

Хер там. По глазам вижу, что не воспринимает всерьез. Но мне и не нужно. Все, чего добивался своим визитом в отделение — дать понять дядюшке, что я способен завести эту шарманку.

Расписавшись под показаниями, фоткаю сраный листок и отправляю снимок гребаному адресату с припиской: «Завтра это могут быть конкретные факты, усиленные вещдоками. Будь осторожен. Одно неловкое движение в сторону Лии Шмидт — отправишься, на хрен, за решетку».

Уладив вопрос с безопасностью служанки, решаю заняться более тривиальными делами.

Никакой жалостью я никогда не страдал. Но, блядь, выше моих сил принятие того факта, что чертова ведьма разгуливает по территории усадьбы без трусов. Естественно, купить ей одежду лично я тоже не могу. Это ниже моего непомерного достоинства.

План действий, позволяющий накормить голодных волков и оставить целыми бедных овец, начерчивается быстро, но все же фонит репутационными рисками.

Чтобы зверушка взяла вещи, преподнести их должен был человек, которому она более-менее доверяет. Перебрав скупой список общих знакомых, останавливаю выбор на Варе. Но обратиться к ней напрямую — тоже зашквар. Все, на что я в итоге попускаюсь — секретный уговор с Чарой.

Еду на дачу в надежде, что застану рыцаря тайного ордена в одиночку. Но, как назло, застаю там и его младших сестер, и его родителей, и долбаного пенетратора Тоху.

— А ты че тут торчишь? — набрасываюсь на последнего, едва успеваем обменяться жесткими рукопожатиями.

Кумарит не только из-за того, что планы мои рушит. Я ему еще ебучие подкаты к Шмидт не простил.

— Хотел к тебе завалить, — докладывает лосяра с ухмылкой. — А потом думаю: вдруг у тебя генеральная уборка.

Понятно, на что гребаный дрочер намекает.

Со скрипом сдерживаюсь, чтобы не съездить по его самодовольной роже кулаком. Нервы, сука, ни к черту.

Спасает самая младшая из Чариных кобр. То есть, сестер, конечно. Маринка такая клятая, что забываюсь. В девчонке характера столько, что группа спецназа не успокоит. И вот представьте парадокс: нянчить ее приходится нашей пятерке. Целое счастье, что больше всех ее бесит Шатохин. Он, если присутствует, волей-неволей все удары на себя принимает. И сегодня не исключение. Маринку не остужает даже незримое общество родителей.

— Это мой шезлонг! — налетает она на лосяру. — Как ты достал, Шатохин! Встань сейчас же!

— Че ты разоралась? — пытается отражать ее нападки Тоха. — Тебе шезлонгов, что ли, мало? Свободных три!

— Свободных три, но ты улегся именно на мой!

— Не истери, истеричка! Забирай свой шезлонг! — уступает Шатохин, дорожа своей жизнью чуть больше, чем местом под солнцем.

— Черт… — шипит Маринка, едва успев присесть на шезлонг. Взвизгивая, обратно на ноги подрывается. — Ты намочил мое полотенце!

Мы с Чарой закатываем глаза.

— Оставь его, Рина, — велит кобре брат.

Стоит отметить, в отношении Тохи это самая частая фраза.

— Ты в бассейн прыгать не собираешься? — раздраженно отражает сам лось.

— Твое какое дело, что я собираюсь?! Почему я должна мокнуть после тебя?! Ма-а-ма! — проныв последнее, направляется в сторону дома.

— Ну ты гонишь, что ли? Марина! Марина, блин! Не перестанешь стучать — проучу!

— Ха! Я тебя не боюсь!

— Психуешь, потому что я тебе конфеты не привез?

— На кой черт мне твои конфеты, Даня? Мне, по-твоему, двенадцать лет?!

— О, тебе меньше, тра-та-та! Лет восемь!

— Мне семнадцать, придурок!

— Хер там! Ни за что не поверю! Десять, максимум! Малолетка, как ни посмотри!

— А ты конченый!

Не то чтобы мне совсем на Тоху похуй, но, положа руку на сердце, должен признать, что в данный момент испытываю облегчение, когда он загоняет кобру в дом. За ними и две другие рептилии устремляются. Нетрудно догадаться, за чью жизнь волнуются.

— Я по делу, — сообщаю Чаре, едва остаемся вдвоем. Присаживаюсь на шезлонг напротив. Сердце в ту же секунду принимается намахивать, гоняя в высокоскоростном режиме кровь. В башню подливает. Чувствую, что горю, но усиленно строю невозмутимость. — Дело серьезное, Темыч. Сугубо между нами, — уточняю на старте.

Чара реагирует соответствующе.

Принимая сидячее положение, сосредотачивает на мне внимательный взгляд.

— Говори.

Достаю пачку нала и бросаю на столик между стаканами с липкими коктейлями.

— Вот тебе кэш. Курсани Варю, — задвигаю приглушенно. — Ты с ней в друзьях. Никто не удивится, что нищебродам помогаешь — ты же у нас известный меценат, — бомблю пренебрежительно, просто потому что иначе не могу. Так стараюсь обесценить ситуацию, аж в пот швыряет. — Пусть Варя соберет Шмидт гардероб от трусов до носков и скажет, что все себе покупала, но не пригодилось. Типа босяцкий подгон. Платье ведь уже жаловала служанке. Вот пусть выставит так, будто нашла применение и другим лишним шмоткам. И, главное, слышишь, че, Темыч, если вдруг спросят, я вообще ни ухом ни рылом!

Долбанутая комбинация, знаю. Но только она могла спасти мою гордость.

За что я уважаю Чару — слушая этот чес, он сохраняет хладнокровное выражение лица.

— Не вопрос, — все, что говорит вслух.

А у меня, блядь, возникает желание оправдываться.

– Только не подумай нихуя такого… Сам не знаю, как это назвать. Просто жалко ее. Отца-матери нет — нищета позорная, полуголой ходит. В жару и в дождь в шортах, — блею я грубым отрывистым голосом.

— Не вопрос, — повторяет Чара тем же ровным выдержанным тоном.

Закинув бабки в полотенце, звонит Варе. В дипломатии навыков ему не занимать — обрисовывая щекотливую ситуацию, получше меня изъясняется.

— Останешься? После обеда погоняем в баскетбол.

Куда еще мне деваться? Соглашаюсь. Нужно держаться подальше от дома. Блядь, дожил.

Ночью распинался о болоте. На самом же деле законсервировал в легких запах Фиалки. Его выдыхаю. И его же таскаю обратно.

Из головы она не идет.

Все это тянет на гигантскую, мать вашу, проблему. Но я никак не могу придумать, как ее решать.

Набив животы вкуснейшей стряпней тети Тани, отправляемся с фыркающими кобрами на площадку. Разделяемся на команды по три человека. И вроде на опыте не одно ведро говна сожрали, а те же ошибки совершаем — имеем неосторожность порвать девчонок. Они поднимают крик, окружая, как сирены.

— Ты задрал со своими трехочковыми! — атакует Тоху младшая. — Не все такие шпалы, как ты! Играй нормально!

— Я нормально играю, Марин, — ржет лось, забывая, очевидно, о своей смертности. — Мастерство не от роста зависит. Не расстраивайся. Еще лет пять, и ты сможешь зажигать на площадке наравне со взрослыми. А сейчас радуйся, что мы тебя, сопливую, из песочницы в большую игру взяли. Имеешь возможность учиться у лучших.

Видно, что мелкую задевает. Взгляд, которым она Тоху одаривает, даже у меня подкожный свербеж вызывает. Страшно представить, какая месть его ждет, но сейчас кобра демонстративно удаляется.

Остаток светового дня проводим у моря, прыгая с пирса, дурачась и плавая. А вечером выбираемся в бар. Я терпеть не могу брать чужую одежду, но сегодня приходится поступиться своими принципами. Ехать домой по-прежнему не варик.

— В курсах, сколько дней девчонки текут? — выдаю я после пятой стопки водки.

Ебать.

— Сколько будешь дразнить, столько и будет течь, — усмехается лось.

— При чем здесь это?! — бесится моя полубухая туша. — Ты имбецил. Она как бы на стопэ, врубаешься? — выбиваю, толкая по скользкому от пролитого пойла столу рюмку.

Тоха ловко перехватывает. Спокойно опрокидывает содержимое в желудок. Тянется за закусью.

— Ты про менстряк, что ли? — уточняет после тяжелого выдоха.

— Про него.

— У всех по-разному, — отмечает Чара и опустошает свою стопку.

— В среднем около недели, — делится экспертным мнением Тоха.

Мне после него хочется вешаться.

— Не, ну не гони, — снова включается Темыч. — Чаще намного меньше. Дня три.

Шатохин пожимает плечами.

И вполне ожидаемый вопрос задает:

— А ты с какой целью интересуешься?

— С философской, блядь.

Благо лося отвлекает вовремя вышедшая на сцену певичка.

— Вот это аппаратура, — оценивает он.

Мы уже хорошо на хмеле. Но вот же беспредел: конкретно меня эти буфера нихуя не вставляют.

Твой Идол: Еще течешь?

Пишу Шмидт, не сумев сбить себе рога[1].

Слово за слово — естественно, мы сремся. Путем СМС-общения, но градус не меньше, чем когда в лица друг другу дышим. Внутри меня адский чан вскипает.

Та самая певичка заканчивает петь, когда на празднике моей ебучей жизни откупоривается новая бутылка водки. Припоминая, что девица — одна из тех студенток, которые за неимением другого выхода торчат в общагах летом, подхожу к ней и приглашаю к нам за стол.

— Ты круто поешь, — выписываю козырный комплимент. — Тебе повезло. У меня есть для тебя эксклюзивный микрофон.

Девчонка краснеет. Чара ржет.

А Тоха добивает гогот речью:

— Люблю тебя, когда ты в хламе. На, сделай пару тяг.

Мне, блядь, только шмалева[2] не хватает. Но я беру.

И тяну девчонку на танцпол. Таскаю ее по всей площадке. Буги-вуги, хали-гали, мамба-хуямба — талантам нет предела. Один страх — хоть бы моя партнерша буфера не потеряла. Если один из этих баскетбольных мячей отлетит, кого-то убьет.

Минут через сорок, едва возвращаемся за стол, скоропостижно устаю от трещотки. Она же, мать ее, приклеилась не на шутку.

— Я мечтала с тобой познакомиться! О твоих валерьянках гудит весь академгородок! Я так мечтаю там побывать! — тарахтит певичка, задыхаясь от восторга.

Я закидываюсь очередной порцией водки и лезу в телефон.

Сатанинская связь с ведьмой доводит до греха. Сука, да грех — все, что меня в отношении нее интересует.

По привычке проверяю геолокацию Шмидт. Не то чтобы беспокоюсь, что чертова клептоманка без меня по сокровищницам шарится. Скорее, сука, о ее безопасности пекусь!

Пропади все пропадом!

Когда обнаруживаю, где находится Лия, за грудиной грохочущий оползень обрушивается.

— Твою мать!

Подрываюсь на ноги. Вид у меня, вероятно, в эти секунды пещерный — Чара с Тохой следом подскакивают.

— Что случилось?

Никому ничего не говорю. Не в состоянии. В гребаной спешке покидаю бар.

И так как у меня нет с собой тачки, в сторону долбаного клуба, сука, тупо бегу. Бегу с такой скоростью, словно от этого зависит моя жизнь.

Чара с Тохой впритрудь[3] догоняют.

— Куда мы? — спрашивают, пристраиваясь по бокам с явным намерением держать заданный мной темп.

— В клуб.

Как кони, мать вашу, в упряжке. Ноздря в ноздрю идем.

— И что там? — не допирает Шатохин.

А вот Чара, блядь, тему сечет:

— Или кто?

— Моя злоебучая собственность! Моя охуевшая служанка! — ору я, не в силах сдержать яростные эмоции.

— Ебать, у тебя фляга свистит, — резюмирует Тоха.

Но хода ни один из нас не сбавляет.

[1] Сбить рога (жарг.) — смирить, сбить силу.

[2] Здесь: речь об обычных сигаретах.

[3] Впритрудь — насилу.