И зачем ты пришел?

© Амелия Шмидт

Четвертый час ночи, а я решаю, что не лишним будет заглянуть в кухню. С волос после душа капает, пижамная майка быстро становится мокрой. От холода потряхивает. Так еще морозилка, пока копаюсь в одном из ящиков, ледяным воздухом обдает.

— Вот только мороженого тебе, Амелия Иннокентьевна, и не хватает! — предаюсь самоиронии шепотом.

Прикидываться, что ничего особенного сегодня не случилось, не так-то и легко. Особенно когда в интимных частях тела сохраняется ощущение чувственного томления.

Черт возьми… Я не хочу об этом думать!

Черт возьми… Черт… Черт!

Когда нервы барахлят, мне всегда хочется сладкого, а Мария привезла из города только мороженое. О батончиках, увы, благополучно забыла.

Вытаскиваю из ящика рожок и захлопываю морозилку.

— Хм-м… — взвесив в руке XXL-размер, прощаю подруге косяк с шоколадками. — Сливочный рай, — читаю на упаковке, прежде чем ступить в коридор. — Неплохо, неплохо…

В темноте я вспоминаю о погоне, которая за насыщенностью последующих событий выветрилась из моей дурной головы.

— Боже… — выдыхаю, когда и без того нестабильный эмоциональный фон переключается в режим тревоги.

Срываясь с места, на всех парах несусь в комнату. Едва в нее влетаю, чуть криком не расхожусь. Распахиваю рот и набираю полные легкие воздуха, как вдруг крупная и мрачная мужская фигура тянется к настольной лампе и включает свет.

— Это я. Не бойся.

Голос Фильфиневича — глухой выдох. Но меня буквально оглушает.

Какого черта?

Блин… Ну реально…

Какого, мать вашу, черта?!

Сердце тотчас заходится. Озябшее тело будто волшебной пыльцой присыпает. Под кожей возникает жгучее покалывание, а по венам разливается жар. Чувственное томление в тех самых интимных местах сменяет ноющая боль.

— Да, ты, — подтверждаю сухо, скрывая волнение. — И зачем ты пришел?

Естественно, я не стала дожидаться «второго раза». За кого он меня принимает? Придурок! Убежала, как только прыгнул в пруд. И, честно признаться, надеялась, что он больше не станет за мной гоняться. Окно, однако, на всякий случай закрыла. Так душегуб, получается, не постеснялся войти через дверь. В дом прислуги! Немыслимо!

Одежда на нем свежая, и весь он, черт возьми, благоухает тем дурацким парфюмом, от которого у меня скручивает живот — значит, успел побывать после пруда и в коттедже.

Так какого лешего приперся?

Стоит посреди моей комнаты и смотрит так, словно я ему что-то должна. Словно я перед ним хоть в чем-нибудь провинилась. Словно из-за меня, окаянной, барин целую бурю эмоций проживает.

Глаза горят. Брови сдвинуты. Челюсти сжаты. Все мускулы напряжены.

Хозяин зол! Узрите все! Узрите и умрите!

Нет, нет, не на ту ты, Димочка, напал!

Меня это драматическое представление пронимать не должно. Ничьим ожиданиям я соответствовать не обязана! Чужие чувства — не моя зона ответственности!

Все так… Только вот не реагировать на Фильфиневича невозможно. На то он и Люцифер — смотрит прямо в душу и, не ведая пощады, ее сжигает.

Я уже и забыла, что недавно мне было холодно. Полыхаю. И мокрая майка не спасает.

В районе сердца ощущаю сильнейшее давление. Этот процесс подтягивает самые никчемные чувства — грусть, тоску, трепет.

Черте что!

— Я спрашиваю, зачем ты пришел? — повторяю вопрос.

Перемахивая на третью стадию гнева, крайне спокойно и исключительно стервозно звучу.

Фильфиневич отмирает. Буквально срывается с места, чтобы подойти и нагло схватить меня за плечи.

Этого я не ожидала.

Несколько теряюсь от волнения, которое поднимается за грудиной подобно растущей стене цунами. Не знаю, как с ним справляться, когда Дима вдруг перемещает руки и сжимает ими мое лицо.

Двести двадцать киловольт. В ту же секунду. Стремительной молнией по сети моей нервной системы. И едва электричество замыкает первый круг, в животе какой-то тяжелый ком дрожит.

— Спрашиваешь? — хрипит Фильфиневич низко и угрожающе, толкаясь в мой лоб своим. — Навела на меня какой-то приворот, ведьма! Признайся! — в этом бредовом умозаключении ни капли сомнения. Категорично звучит. Будто в самом деле верит в колдовство. — Я пришел домой, принял душ, собирался лечь спать… И, на хрен, не смог! Какого черта меня к тебе так тянет? Я, мать твою, не понимаю! Признавайся, что сделала!

Шутить можно по-всякому, но когда такое на серьезе предъявляют, это оскорбительно.

— Совсем сдурел? — сиплю, перемежая слоги короткими циклами поверхностного дыхания. — Зачем мне тебя привораживать? — главный вопрос задаю.

Да, Боже мой, единственный!

Где логика???

— Может, затем, что ты в меня влюблена!

Эта фраза — словно удар палочек по барабанам.

Резкий. Мощный. Громкий. Звенящий. Ошеломляющий.

Для моей нервной системы атака слишком стремительная. Напряжение, которое до этого с тугими вибрациями бродило по организму, в один миг разрывается.

Трудно сказать, что бы я с этой энергией делала, если бы вдруг Фильфиневич не полез целоваться. Как ни странно, именно физический штурм, мобилизуя все имеющиеся в организме ресурсы, помогает мне выстоять.

Отталкивая душегуба, трескаю его XXL-рожком по голове.

— Димочка… — шепчу с сарказмом, когда парень врезается в меня потрясенным взглядом. — Это даже не смешно… Идиот…

— Ну да, ведьма… Совсем не смешно… — бормочет несколько безумно, но вроде как соглашается. — Я тебя не хочу! — это заявление делает в глухом надрыве. Не только с отвращением, но и с каким-то диким отчаянием. Не знаю, что происходит… В моем теле вдруг обнаруживаются неизвестные множественные раны. Люцифер сыплет солью, и все они вспыхивают болью. — Я тебя не хочу! — выдает на повторе и снова на мой рот набрасывается.

— Тогда прекрати меня целовать… — требую я, задыхаясь. — Ди-има… Ди-ма… Остановись… Ди-ма… Остановись… — молочу между животными ласками психопата, находясь в шаге от смерти.

А вот вследствие чего она наступит, пока неясно. Спектр услуг у маньяка скуден — удушье или доведение до инфаркта. Не знаю, что и хуже… Пытаюсь вырваться, он сжимает сильнее. Целует глубже, напористее, требовательнее.

— Просто ты должна мне, Шмидт, — припоминает одержимый, когда приходится ловить кислород, жестко покусывая при этом мои губы. — Я забираю, ясно тебе?! Я забираю свой второй раз! Ты не можешь мне отказать!

Уморительно ли мне это слышать? Могло бы быть… Гипотетически. Ведь я неспособна оценивать степень кретинизма в словах Фильфиневича, когда все его действия выражают непреодолимое ураганное желание.

Это реально ощущается чем-то нездоровым. Настоящей одержимостью. Дима пугает меня своей маниакальной страстью. Конечно, пугает. И одновременно захватывает, пробуждая ответную жажду.

Колотит от его нападок. От острого осознания того, как сильно он меня хочет. От сумасшедшего понимания: я для него — жизненная необходимость.

— Ты спятил, Дима… Окончательно…

И я с тобой.

— Да и похуй.

— Ну да, конечно… Ты прям коллектор… Коллектор Олень… Давай по-быстрому, и уходи в свой дремучий лес… Навсегда…

Едва это говорю, Фильфиневич подхватывает меня на руки и сваливает на кровать.

— Сними уродскую пижаму, — требует, стягиваю свою одежду.

Я откладываю на тумбочку мороженое и избавляюсь от шорт.

— Майку тоже, на хрен.

Краснею, но повинуюсь.

С трусами не спешу. Пока Дима натягивает презерватив, щелкаю выключателем, чтобы погрузить окружающее нас пространство в темноту. Однако едва я только берусь за резинку стрингов, комнату вновь озаряет свет.

— Выруби, — шепчу своему маньяку задушенно.

— Нет, — отрезает он и собственноручно сдирает с меня трусы.

Неожиданно то, что в момент, когда я оказываюсь голой, он, распяв своей похотью, зачем-то смотрит мне между ног.

Стыдно до ужаса!

Но по каким-то причинам я не препятствую пристальному изучению.

Возможно, благодаря тому буйному, попросту ошалелому желанию, которое выдают глаза Димы. Из-за него все мое тело наливается ноющей потребность.

К счастью, Фильфиневич не медлит. Горя нетерпением, подминает и заполняет.

Этот акт разительно отличается от предыдущего. Мягче, чувственнее, напряженнее… В чем-то приятнее. Одна беда — все действительно очень быстро заканчивается.

— У меня даже мороженое не успело растаять, — глумлюсь над Фильфиневичем лишь потому, что трудно молчать, когда он, натянув штаны и покурив, вдруг решает задержаться.

Делаю это, конечно, непринужденно. Откидываясь на подушку, якобы с удовольствием облизываю верхушку рожка. На самом же деле вкуса толком не чувствую. Еще не отошла после энергичных поцелуев с Люцифером. Все рецепторы им одним забиты.

На колкость он не реагирует. Молча отходит от окна и, к моему полнейшему изумлению, занимает свободную половину кровати.

Едва успев прихватить небольшую порцию мороженого, чуть не давлюсь.

— Ты больной?.. — мычу с пальцами маньяка во рту. Растаявшая сладость, которую он выгреб своими пошлыми толчками туда-сюда, стекая по подбородку, капает на майку. Зря одевалась! Осознаю все, а сделать ничего не могу. Мало того, что мозг завис, так еще демон предусмотрительно зафиксировал тело. — Прекрати… — выдаю абсолютно неразборчиво, пока он с горящими глазами трахает пальцами мой рот.

— Когда ты пососешь мне, Лия?

Ну после этого вопроса я, естественно, выхожу из ступора.

Не глядя, впечатываю рожок ему в лицо. Попадаю, к слову, куда нужно. Измазанные в чужом мороженом губы и подбородок Мистер Чистюля, конечно же, воспринимает, как риск заразиться вирусом лихорадки Марбург. В ужасе дернувшись, он стремительно избавляет мой рот от своих пальцев.

Не могу не рассмеяться. От души хохочу.

А еще, чтобы заставить Димочку сильнее нервничать, заваливаюсь ему на грудь и принимаюсь по-собачьи его облизывать.

Жду, что он завизжит и отшвырнет меня, как ту самую шавку.

Однако поведение Фильфиневича перестает быть предсказуемым, когда из шока он выходит в поцелуй.

Это не то, чего я добивалась!

Сразу же пытаюсь отстраниться, но Дима обвивает меня руками. Не позволяет подняться. Целует, маньяк, до тех пор, пока у нас двоих не повышается температура.

Щеки горят, когда, наконец, удается от него отделаться.

В глаза смотреть не осмеливаюсь. Ломаю голову над тем, как глупый розыгрыш стал одним из самых интимных наших контактов.

«Нужно срочно что-нибудь ляпнуть!» — думаю, облизывая растекшееся по кисти мороженое.

Лихорадочно соображаю, но ничего путного в голову не приходит.

— Тебе домой не пора? — тарабаню со слишком странным придыханием, чтобы звучать грубо.

Душегуб же приподнимается и заваливает меня на спину, вынуждая посмотреть ему в глаза.

— Я сказал, пососи мне.

Ну, что за мудак?

Вздыхая, чувствую, как закипает магма внизу живота.

— Не раньше, чем ты мне отлижешь, Дима.

Он хмурится, словно речь зашла о чем-то действительно отвратительном.

— Я не из тех парней, которым нравится хуярить по пилоткам языком, Шмидт. Я их исключительно трахаю.

Желание вновь вмазать рожком в самоуверенную физиономию Нарцисса так велико, что бедная вафля хрустит в моей руке. Сдерживаюсь лишь потому, что второй раз он уж точно повторит то, что получилось в первый. А я не хочу с ним целоваться.

Не хочу!

— Хорошо, что ты сказал, Димочка, — протягиваю сладко. — Теперь я точно знаю, что ты мне не подходишь.

Он, естественно, возмущается, как лев.

— Это я тебе не подхожу? Я?

— Не ори, — шикаю на него. — Людей перебудишь!

Замолкает, но явно собирается еще что-то говорить.

Подаюсь в сторону и, чтобы хоть немного от него отстраниться, поворачиваюсь на бок.

— Когда девочка сосет — это охуенно, — бубнит стриженный мне в спину, заставляя жутко краснеть. — А лизать — это не по-мужски.

— Я тебя поняла, Дима, — сообщаю преспокойно, вгрызаясь зубами в рожок. — Это твой выбор. Я его, конечно, уважаю. Закрыли тему.

— Что значит «закрыли тему»? — интересуется недовольно, пытаясь развернуть меня к себе лицом.

— О Боже… — выдыхаю устало, прежде чем, сделав ему одолжение, обернуться. — Знаешь, за тот эротоманический бред, который я от тебя среди ночи выслушиваю, мне должны доплачивать.

— Что?

— Да, Дима. Да, — уверяю, что он не ослышался. — Никто, кроме меня, твои больные фантазии слушать не стал бы.

— Да любая рада будет! — психует Владыка, раздувая грудь. — Первый попавшийся женский номер в своей телефонной книге наберу, и счастливица сама примчит ко мне на палку, ясно? В любое время дня и ночи!

— Так, значит? — от вспыхнувшей внутри злости задыхаюсь. — Свали из моей комнаты и звони, кому хочешь, Дима!

Козлина, принимая столь бурный ответ, ржет.

— Нет уж, Шмидт! Не сегодня! За тобой еще штрафной!

— Чего? Какой еще штрафной? За что, интересно?

— За то, что сбежала и вынудила меня прийти сюда!

— Боже!!! — восклицаю я, направляя взгляд в потолок и сотрясая руками воздух. — Какой же ты дебил! — это уже в сторону Фильфиневича выкрикиваю.

— Да, дебил. И что?

— И ничего! — выпаливаю так же эмоционально. Но уже через секунду мой голос теряет силу: — Что ты делаешь?

— Нюхаю тебя, чтобы понять, от кого из нас несет болотом, — шепчет, покрывая поцелуями мою шею.

Я понимаю, что уже не смогу кричать. Вибрации понижены. Тело разбивает дрожь волнения.

— И?

— Нет, это не от тебя, Фиалка… — окутывает демоническим голосом, как облаком. — Ты пахнешь вишней.

Глупость. Но приятно.

— Значит, это от тебя? — шепчу, прикрывая глаза и выгибая спину, чтобы быть ближе.

— Что? Нет. Я купался минут сорок. И трижды намыливался.

Понимая, на что он ради меня идет, когда соглашается плавать в пруду, тихо смеюсь.

— Да, ты прав… Болотом от тебя не несет, Дим… Ты воняешь как бешеная псина, — дразню его, в то время как сама хмелею от запаха его сексуального вероломства.

— Фиалка, — рычит Люцифер, кусаясь.

— Да пошутила я... Дурачок… У меня мороженое течет…

— Мм-м… Выброси его…

Так я и делаю. Даже не знаю, куда оно летит.

— Рука липкая, — информирую, прежде чем прижать ее к затылку чистоплюя.

— Блядь… — шипит он, содрогаясь всем телом.

— Тебе уже хорошо? — хихикаю я.

— Очень, — цедит Дима.

И завладевает моим ртом.

А потом… Наверное, сказывается усталость. Иначе я не знаю, как оправдать ту затяжную негу, в которую Люцифер погружает нас в разгар так называемого штрафного раза. Нет объяснений и тому, что после секса он так и не уходит.

Я затихаю. Притворяюсь, что уснула. Нет сил снова скандалить.

Дима же обнимает и притягивает меня к себе, повинуясь не своим собственным желаниям, а той связи, которая опутала нас накануне в подземелье.

Да, в ней вся причина.