Это просто химия, зверушка. Так бывает.

© Дмитрий Фильфиневич

Каково это, когда обнимает Фиалка? Это прыжок на сотню световых лет, которые я осиливаю за секунды. И это не банальный выход в космос. Это преодоление бесконечности, после которой космос оказывается запертым внутри моей грудной клетки. Если раньше я являлся телом, которое по той или иной причине подвергалось электромагнитному воздействию, то сейчас это излучение выдаю я сам. Это мегамощно и очешуительно-глобально. Это то, чего я, купаный в золоте, никогда и близко не касался. Это постигнутый с нуля абсолют. Это, блядь, то прекрасное, от которого перехватывает дыхание. Это, мать вашу, все счастье мира. И вот когда оно обрушивается на тебя одного, это пиздец как страшно.

Это то, чего я подсознательно боялся весь этот гребаный день. Избегал, как бурю. И не зря. Ведь по факту все хуже, чем я мог себе представить. Стихия разверзлась внутри меня апокалипсисом. Увы, я стремительно падаю в бездну удовольствия. А оно вытесняет страх. За ним и все здравые мысли выносит.

Вакуум.

Ни картинок, ни звуков. Лишь эмоции и ощущения, которые рассекают мою плоть искрами.

Вспышка.

Звенящая пустота сменяется яркими образами, за мгновение впаявшими в мой мозг отдельную жизнь. Я в чужом сознании. В том самом, для которого энергетическое поле Фиалки громче, сильнее и роднее собственного.

Я… поднимаю свои руки.

Я… обнимаю ее в ответ.

Я… прижимаю крепче, разрушая границы двух параллельных реальностей.

С хрипом совершаю затяжной вдох. Кислорода в этот миг не существует. В окружающей нас атмосфере частицы жара. А еще тягучей и пьянящей сладости. Кто придумал, что у Фиалки какой-то там цветочный аромат? Моя пахнет вишней.

В пульсирующем от напряжения мозгу происходит очередной инсайт. Но фокусируясь на физике, я не успеваю его раскрыть. Ощущение тела Шмидт знакомо моему организму до безумия точно. Она как истина, при соприкосновении с которой меняется мир. Врезана в память на века. Реакции плоти до дикости предсказуемы, но даже при таком раскладе заключенный нами союз не лишается священного смысла. Пока я держу Фиалку в своих объятиях, мое сердце, сгорая и возрождаясь, проживает тысячи жизней.

Из-за того болезненного чувства потери, которым мой организм заразился в подземелье, долго не могу ее отпустить. Задыхаясь, жадно растираю руками хрупкое тело служанки. То ли из-за того, что мы погружены в воду, то ли все же из-за долбаного волнения, ладони проскальзывают, дергаются, без моего на то влияния судорожно сжимают плоть.

Потрясен ли я происходящим? Сука, это слабо сказано.

Если представить, что чертов шок — вид спорта, то я, на хрен, только что взял золото. Приветствуйте чемпиона, блядь.

Все более чем странно. Но еще более странно было бы это обсуждать со Шмидт. Когда мне удается справиться со своим шизанутым альтер эго и отпустить, кажется, что она кусок плоти из меня вырывает. Нет нужды прибегать к каким-то уловкам, чтобы сохранить тело неподвижным. Чувствую, как меня парализует. Поврежденный участок — дыра в груди — вдруг становится центральным раздатчиком. Пульсирующим и пылающим.

Скрывая то, блядь, потерянное состояние, которое ловлю в моменте, смотрю на бултыхающуюся в воде Фиалку до тех пор, пока организм не переходит в режим свирепого эмоционального похмелья. Шутка ли, оно протекает в разы тяжелее, чем обычное алкогольное.

Кто ты, мать твою, такая?

Вот что меня интересует. Но учитывая то, сколько смятения несет в себе этот вопрос, озвучивать его я не собираюсь.

Сумев сглотнуть и совершить один долгий глубокий вдох, ухожу с головой под воду. Чертовщина там не прекращается. Из оков памяти вновь высвобождаются кадры, говорящие против моей стабильной адекватности. Однако реагировать на них, до того упарена психика, ресурса нет.

Молча купаемся со Шмидт, не обсуждая тот гребаный факт, что проживаем друг с другом какие-то уникальные чувства и ощущения.

— Смой ты этот боевой раскрас, чумазая, — толкаю с понтом налегке. Наглым, но все еще не своим голосом. — Смой.

Она назло мне оставляет как есть. Очевидно, что этими дебильными уловками оттолкнуть надеется.

Зачем тогда обнимала?

Сука, если бы я только мог задать этот вопрос напрямую…

На причале, едва пересекаемся взглядами, между нами начинают летать уже реально огнеопасные искры. У самого дыхание спирает, и все тело каким-то, мать вашу, неудобным становится, а я делаю вид, будто ржу над тем, что вижу в глазах Шмидт. Над тем, как сильно она, черт возьми, пугается своих желаний. Мой дебильный смех заставляет ее еще и устыдиться. А сразу после разозлиться.

— У-у-у, Нарцисс! — кипит моя мятежная служанка. — Мускулистый, нелепый, дурацкий, бесячий!

Развожу руками на эти характеристики.

— Ну и че тебе не так?

— Все не так!

— Может, я бы и поверил, если бы ты не выдавала взглядом другую истину.

Ухмыляюсь, потому как это заявление заставляет ее нервничать.

— Какую это? Ты, идиот, хватит придумывать!

Дрожит. И это происходит с ее телом не только из-за мокрого белья. В июле ночью на юге практически не бывает холодно.

— Может, и идиот, но то, что ты, Фиалка, мечтаешь о перекрестном опылении со мной, уверен.

— Чего?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пялил.

У меня иссякает запас терпения, а вот она не теряется.

— Это я-то хочу?! Это ты ходишь за мной и выпрашиваешь, словно весь твой мир на мне клином сошелся!

— Этот бред я отказываюсь комментировать.

Ага. Только вот дыра в моей груди реагирует на этот бред лютым звоном. Сигнал пойман, вашу мать.

Шмидт не унимается.

— Иногда я уверена, что мы — это не мы, Дима. Что есть некая сила. И она важнее нас, — задвигает она совершенно неожиданно. Я дышать прекращаю, пока перевариваю. Давление крови, которую сердце раскидывает по организму, превышает все допустимые нормы. В какой-то миг кажется, что этой подачей меня тупо разорвет на ошметки. — Под влиянием этой силы все эти контакты происходят. Сегодня в подземелье…

То, о чем она вещает, мать вашу, пугает адски.

— Это просто химия, зверушка. Так бывает.

— Может, тебе и свойственно такое поведение: говорить одно, а делать другое. Но мне нет! Я считаю, мы должны исследовать эти отношения, потому что я в них состоять точно не хочу.

— Хватит ля-ля, — затыкаю ее на панике, которую до последнего не желаю признавать.

Думаю о том, что должен ее посильнее обидеть. В извращенном сознании даже находятся варианты действий, но когда мне удается поймать юркую ведьму в руки, все мое нутро против этого протестует.

Ну и че это, ебана в рот, за смута?

Ответов нет.

— Ди-ма…

— Харэ уже из меня душу мотать, Фиалка.

Я, блядь, не в курсе, почему именно эту формулировку использую. Мне ведь на Шмидт похрен. Однозначно. Просто ноет за грудиной после долбаного подземелья. Тяжесть невыносимая. Мертвый груз. Объятий, мать вашу, мало. Мне нужно оторваться по полной.

И вдруг служанка без подготовки заставляет взять новую высоту:

— Ты мог бы хотя бы в такие моменты называть меня по имени!

Это совершенно, блядь, исключено.

Что я делаю по полной, так это оленю:

— Какие такие? Происходит что-то особенное? Я, если что, его даже не вспомню. В моей голове ты служанка.

— Придурок, — шипит Шмидт, краснея от ярости.

Есть еще какое-то чувство… Оно проникает в меня, словно яд. Задыхаясь, едва успеваю поймать на подлете к своей роже руку обезумевшей драконихи.

— Успокойся. Я не настроен с тобой драться!

— Да мне пофиг, на что ты, блин, настроен! — орет невменяемая в ответ. — Отпусти меня немедленно! Я сказала, пусти!!! Ты настоефенил мне со своими выходками! Предупреждаю: считаю до трех и применяю смертельный удар по яйцам!

— Их ты можешь только полизать! — выпаливаю я на тех же бешеных оборотах. Мозг троит, когда сие действие представляю. Да, я и без того долбоеб, конечно. Но сейчас, сука, прям особенный случай. Выдаю по-мудачески снисходительно: — Я не против трахнуть твой грязный рот.

Пока держу оборону снизу, охреневшая служанка лещей мне с двух рук навешивает. Я, мать вашу, аж прозреваю от запущенных ею фейерверков. Отталкиваю гадину, чтобы не прикончить. Она правильно располагает полученной свободой — удирает, не озадачившись сбором вещей.

И все бы хорошо… Только вот я, расплескав кипящую ярость, бросаюсь за ней. Нагоняю в момент, хотя бегает зверушка отлично. Мне гнев ускорения придает. Грубо схватив нахалку, приставляю ее к дереву лицом. И сам сзади прижимаюсь.

Бля-я-адь…

Двигаться у Шмидт возможности нет. Но она определенно способна кричать. Не затыкаю ей рот, хотя порывы такие тоже есть. Даю себе обещание, что отпущу, если завизжит. Но она молчит. Когда трусь дубовым членом о ее чертовы ягодицы, лишь судорожно втягивает губами воздух и так же дробно его выталкивает.

Пока бежал, в сознании бились какие-то слова. Я, мать вашу, собирался отчитать служанку. Однако сейчас… Нет, блядь, никакого желания тратить время на вербальные претензии. Кусаю ведьму в загривок, шею, плечо. Она, по справедливости, могла бы повторить посыл о том, какое мерзкое я животное. Но все, что я от нее слышу — тихий скулеж.

— Сука… Да, я выпрашиваю! Мне, блядь, в жизни не доводилось бегать за чем-то, как я, мать твою, бегаю за тобой! Давай, скажи, что тебе это не нравится!

Шмидт молчит. Ни слова, на хрен, не выдает.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы отлепить ее от дерева и задрать это гребаное подобие спортивного лифчика. Обнаружив под мокрой тканью ее маленькие сиськи, несколько теряюсь от того, какими холодными они, помимо прочего, сейчас являются. Ничего удивительно, что, почувствовав на них мои горячие ладони, служанка стонет. Но я, блядь, хочу думать, что это происходит от блаженства. Прижимаясь к ней сзади, тяжело выдыхаю ей на ухо. Перебираю пальцами тугие вишни и сам, сука, стону, как маньяк. Стискивая и с силой оттягивая, вынуждаю зверушку вторить.

— Отстань… — умудряется она прошептать между участившимися звуками удовольствия.

Вцепившись мне в руки, расцарапывает кожу. Похрен. Я с тем же рвением терзаю ее сиськи. Представляя, какими красными они от моих щипков становятся, вбиваюсь между упругих булок Шмидт членом.

— Не надо… — с опозданием выдыхает, когда срываю с нее трусы.

Я молча заставляю ее прижаться голым телом к шершавому дереву. От стонов, которые после этого выдает, едва не улетаю.

— Лия… — сам не знаю, как это обращение из меня вытекает.

Заколдовала, ведьма.

Лихорадочно трогаю ее везде, где только могу коснуться, но дерзким сиськам больше всего достается. Пока то тут, то там тискаю, замечаю, как Фиалка непроизвольно раздвигает ноги и трется лобком о дерево. Предполагаю, что там меня ждет потоп, но все равно охреневаю, когда скольжу пальцами между ее половых губ.

— Блядь… Из тебя течет… — рычу, теряя от похоти голову.

— Не трогай… — выстанывает Шмидт сдавленно.

Какой там «не трогай»! Трогаю, конечно. Вынудив ее практически лечь мне на грудь, яростно дрочу пульсирующий клитор — зажимаю пальцами, натираю, похлопываю и массирую. Концентрат возбуждения сочится не только между бедер Лии, но и, ляпая вниз, цепляется за меня неразрывными нитями. Периодически подбираю эти вязкие полоски, чтобы втереть секрет в распухшую пизденку моей зверушки и между ее ягодиц. Беспрепятственно вставляю пальцы — как во влагалище, так и в анус. Блядь, блядь, блядь… Вхожу в ее узкие дырочки туго. Не больше, чем на две фаланги. С трудом растягиваю. Возможно, ей в какой-то степени больно. Трясется лихо. На ногах не держится. Но, забываясь в наслаждении, позволяет мне себя таким образом трахать.

Схожу с ума, мать вашу!

Это больше, чем я хотел. И вместе с тем мне до одури мало всего, что я от Шмидт получаю.

Не оставляю без внимания сиськи, на которых повернут. Через какое-то время из-за моих жадных касаний они не только рябят алыми пятнами, но и оказываются вымазанными в сексуальном экстракте ведьмы.

Довожу ее до состояния животной похоти. Поставь на колени и вели взять в рот, она бы, не хуй делать, взяла. Да только я этого сам не выдержу. Кончу, прежде чем ее губы засосут головку.

Блядь… Нельзя даже думать об этом!

Пора действовать, иначе я реально вхолостую взорвусь.

Перед тем как отправиться в подземелье, предусмотрительно прихватил с собой презервативы. Они в кармане штанов, которые валяются в траве. Нужно всего-то на минуту оставить Лию, пойти и взять защиту. Однако это всего-то — больше, чем я способен выдержать. Я даже от боксеров освобождаюсь не до конца. Тупо до середины бедер стаскиваю и оставляю.

— Прогнись еще немного ко мне… — сиплю, безумно присасываясь к шее Фиалки.

Когда она покорно выставляет свою попку, отыскиваю подтекающим членом влажный вход. Со стоном ерзаю «у порога». Шмидт дышать прекращает. Но я-то ее знаю. Прежде чем ворваться в огненные глубины пленившего меня, мать вашу, тела, зажимаю ей ладонью рот. Тем самым глушу крик, который она выталкивает. Свой же сдержать не могу, как ни стараюсь.

В тисках лона Фиалки я буквально сгораю.

Похоже, что та дыра, что зияет в груди, неотвратимо становится больше. До того доходит, что кажется, будто исчезаю. И вдруг через миг возрождаюсь.

— Лия… — шепчу бессознательно. — Фиалка…

Сдавив пальцами ее подбородок, заставляю повернуть голову набок, чтобы приняла мой отшибленный взгляд.

Прицел на губы. Столкновение. Захват. Жар. Слюна.

Как я могу позволить ей убежать, если никого больше я не способен так целовать?

Теряя не просто дыхание, а всего себя. Стремительно растворяясь в Шмидт.

Да, я зависим. Но в данный момент мне по кайфу эта зависимость.

Под кожей с первых секунд ток бежит. Замыкание порождает взрыв. Ощущения того, как ударная волна прошивает вибрациями тишину и освещает огнями темноту, настолько яркие, что я в очередной раз перестаю верить в реальность происходящего.

Лия больше не пытается вырваться. Как, блядь? Мы сплавлены.

Горим в ночи, будто выплеснутая вулканом лава. Раскаленная, бурлящая и дымящая.

Я прижимаю служанку к дереву. Трахаю так жестко, что губы теряют сцепку. Хаотично трогаю ее сиськи, талию, бедра, задницу, мокрую щелку. На последней дольше всего задерживаюсь. Сминаю пальцами нежную плоть, растираю набухший клитор… Картинка мельтешит перед глазами, но мы до последнего стараемся смотреть друг другу в глаза. В эти мгновения там хранится та самая сила, которой мы, несмотря ни на что, неспособны сопротивляться.

За секунды до чувственного взрыва Шмидт, когда пропадают стоны, и дыхание переходит в режим ультразвука, моя долбанутая психика мечется от крайней кондиции предоргазмической нирваны до состояния ебейшего ужаса. Толком не понимаю, почему это происходит. Да и думать об этом некогда. Ощутив, как головку обжигает жаром, и как при этом яростно шелковистые стенки Лии стискивают член, обволакиваю ее дрожащее тело руками, со всей дури прижимаю к себе и на инстинктах добиваю эротическую миссию.

По каким-то неопределенным причинам мне, мать вашу, исключительно важно, чтобы она постигла максимум. Важнее, чем уровень собственного удовольствия.

Благо со Шмидт мой организм неспособен себя обделить. Едва улавливаю, как замедляется пульсация девичьей плоти, отлепляюсь, чтобы крепко вцепиться в бедра Лии руками. Глядя на то, как влажно ходит в ней член, и как на каждом ударе пружинит охуенная попка, загоняю еще тройку долгих. После чего с приглушенным ревом выдергиваю распертую до немыслимых размеров дубину и заливаю блестящие от пота ягодицы служанки кайфом. Весь процесс извержения со сдавленными скрипучими стонами додрачиваю. А под конец, на последних каплях, еще пошло похлопываю Шмидт по заднице членом.

Он, мать вашу, ничуть мягче не стал. Убивать можно!

Хотя скорее я сдохну.

Размазываю сперму по телу Фиалки. С какой-то одержимостью втираю в кожу. Она все терпит. Черт знает, почему… Разгулявшись от безнаказанности, я трижды ее шлепаю.

На первом шлепке служанка охает. На втором — вскрикивает. На третьем — взбеленившись, оборачивается.

Только после этого заставляю себя отвалить.

— Это первый раз. Сейчас продолжим, — констатирую хрипло и отхожу, чтобы отдышаться.