Пора обналичить чек, зверушка.

© Дмитрий Фильфиневич

На натянутые струны моих гребаных нервов ложится минорный лад. Тридцатисекундный разрыв по терциям, и сердце, выдав и тут же бросив ударную ноту, берет путь к трамплину.

С какой целью оно это делает?

Взлететь пытается? Или поскорее уйти на дно?

Хрен поймешь. У дилетанта ни опыта, ни интуиции. Ни на один стоп-сигнал не реагирует. Проносится на красный. С растянутым пульсом выстреливает из тела. Хорошо, что на тросах. После критического натяжения на откат идет.

Снова набирает силу.

И на повтор.

А я всего лишь смотрю на Шмидт, пока медленно, не ощущая ни почвы под ногами, ни самих, блядь, ног, преодолеваю мрачный подвальный коридор. Смотрю точно так же, как и раньше. И вместе с тем… как-то по-другому. Нервы сплетаются в те самые канаты, которыми славились на этой земле первые Фильфиневичи. Нутро выкручивает от понятного мне желания обладать и совершенно непонятного стремления обнять. Мать вашу, я так адски хочу последнего, что на каждое движение со стороны Лии, которое можно принять за шаг к сближению, разогнавшееся сердце со свистом дает угла[1].

Я теряюсь, как сорванная с орбиты планета. Меня хер знает куда несет, как я ни пытаюсь поймать равновесие.

«Нужно быть злее, агрессивнее, грубее!» — твержу себе.

Но душа вновь какую-то ебаную лирику выдает. Звенят струны дикой тоской.

— Что здесь? — толкает служанка с придыханием. Пока я тупо таращусь на нее, за каким-то чертом прижимается к ржавой двери ухом. — Дим?.. — шепчет, когда встречаемся взглядами. Этот магический контакт поджигает мои скрученные в жгуты нервы. Кажется, и раунда не выстою. — Ну, Дим… Дима? Ну, загляни в карту!

Только услышав последнюю фразу, понимаю, что она от меня ждет.

Призвав на помощь все свое элитарное высокомерие, напускаю важно-недовольный вид. Осознавая, что лишь силой воли сохраняю какое-никакое достоинство, испытываю реальную вспышку гнева.

— А че, тут экстрасенсорики не будет? — бубню все тем же простуженным голосом. — Уверен, ты знаешь, что за дверью, — глумлюсь, испытывая при этом какую-то глубинную боль. — Давай, задействую свой «сим-салабим»!

Все мое естество против этих мерзких насмешек. Но за счет мук я прихожу в себя. Встряхнувшись, перенастраиваюсь, чтобы вернуться к безопасному сценарию, по сюжету которого мы со Шмидт друг друга презираем.

— О Боже, Владыка, — протягивает она, снисходительно вздыхая. — У тебя сегодня прям приступ за приступом. То ты тормоз обыкновенный, то придурок форменный.

— Базар фильтруй. Я не в духе, — выписываю очередную, блядь, угрозу.

Нежизнеспособную. Ведь все, что я могу сделать со служанкой физически — это жестко трахнуть. И тут незадача — в то время как мое перевернутое нутро против «жестко», Шмидт в целом против «трахнуть». То есть акт невозможен, даже если бы я, рискнув менталкой, отважился к ней сейчас прикоснуться.

— Дима… — задушенно бормочет зверушка себе под нос, вцепившись обеими руками в ручку двери. — Я… — пыхтит усерднее. — Дим-ма… Я не могу ее открыть… Не поддается… Никак!

— На карте значится, что здесь находится лаборатория.

— Боже… — выдыхает и бьется в дверь плечом.

Ненормальная.

— Дай сюда, — гаркаю, оттесняя ее в сторону.

Делаю это грубо, минимизируя прикосновения, от которых в груди возникает опухоль. Но этого минимума хватает, чтобы у меня сперло дыхание. Как следствие, я снова злюсь. Превозмогая боль за ребрами, отпихиваю Шмидт как можно дальше.

— Держи, — требую, втискивая ей сначала свой телефон, а за ним и факел.

— По размерам помещение попросту огромное, — комментирует служанка, копаясь в карте, пока я налегаю на дверь. — Что тут можно было исследовать? Среди твоих предков были ученые?

— Откуда мне знать? — со скрипом цежу сквозь зубы я.

Зверушка возмущенно цокает языком.

— Притом, что в вашей семье вроде как рьяно чтутся вековые традиции, конкретно ты, Дмитрий Эдуардович, безбожно равнодушен к прошлому.

— Можно подумать, ты, блин, в курсе, чем жил твой прапрапрадед!

— Конечно, в курсе! Да я с ним, чтобы ты понимал, до сих пор связь поддерживаю!

— Ах, ну да, забыл, что он живет новую жизнь в теле твоего кота, — выдаю самым резким тоном.

— Не моего, а бабушкиного, — поправляет Шмидт с одуряющей серьезностью. Сумасшедшая ведьма! — Мы с Яшей не особо ладим. Но я, по крайней мере, пытаюсь.

— Это что-то на ебанутом, сечешь?

— Дураки всегда отрицают то, что неспособны постигнуть своим микромозгом.

— А психи на уверенном заявляют про свою уникальность, — парирую, не переставая долбить в дверь.

Замолкаем, когда та, после очередного удара ногой, открывается и с грохотом отлетает к стене. Уставившись в темноту, шумно переводим дыхание.

Протягиваю руку, чтобы забрать у Шмидт факел. Она без скандалов мне его отдает. Но далеко не так охотно шагает следом за мной внутрь.

— Боже, Дим… — выдыхает Лия.

И у меня по телу рассыпаются мурашки. Трудно понять, чем конкретно они вызваны. Тем, что я вижу? Интонациями, которые выдает эта чертова девчонка? Или тем, что ее настырная ладошка вновь пытается пробраться в мою ладонь? Превентивно сжимаю руку в кулак, так она скользит пальцами по напряженным граням.

Застывая между длинными лабораторными столами, смотрю на Шмидт. С некоторым потрясением отмечаю, что меня от этих касаний шманает, как скотину. Нехуй делать отъехать.

Что же будет, если разжать кулак и позволить себе полноценный контакт?

Лишь допустив эту мысль, содрогаюсь от пробивающих тело электромагнитных импульсов.

— Здесь будто время остановилось. Невообразимая атмосфера! — заводит Шмидт привычный бесячий треп. Отлепившись от меня, она прикасается к потертым, исцарапанным и покрытым пятнами от химикатов рабочим поверхностям. — Ни один фильм такого не покажет. Это просто невозможно воспроизвести!

И знаете, что самое странное? Понимание, что я хочу, чтобы она раздражала меня своей болтовней. Мазохизм? Вот вроде замечен не был. Что тогда? Блядь, ну что за херня?!

— Не трогай, — сердито ругаю Фиалку, когда она прикасается к хрен пойми с какими целями использованным колбам. Думаете, она слушается? И взглядом меня не удостоив, скользит пальцами по долбаным пробиркам. Выхожу из себя, когда она переходит к каким-то примитивным измерительным приборам. — Ты реально идиотка, что ли?! — прокричав это, хватаю ее за руку. Как ребенка оттягиваю от стола. Почти не замечаю того, что за грудиной разрываются фейерверки. Игнорирую даже то, как скоропостижно начинаю задыхаться. — Ты, блядь, знаешь, что за вещества в этих ебучих мензурках были?!

— Сто двадцать лет прошло!

— И? — тяну я разъяренно. Голосовые связки аж звенят. Да все жилы в теле вибрируют от напряжения. Если бы не наше со Шмидт агрессивное дыхание, возможно, был бы слышен треск. — А ты, мать твою, не в курсе, что есть вещества со сроком распада в десятки тысяч лет?! ДУ-РА!

— Сам ты дурак! Это тебе атомная станция, что ли?!

— Может, и атомная! Слышишь, генератор гудит?

На этом вопросе Лия меняется в лице. Побледнев, растерянно скользит взглядом по расположенным по периметру лаборатории шкафам и стеллажам.

— Ты просто пытаешься меня напугать… — мямлит отрывисто. — А даже если я и получу облучение, тебе-то что с того?

«Что мне с того?» — раздувая ноздри, повторяю этот вопрос.

Но так и не нахожу на него ответа.

Когда Шмидт вырывается и отходит, все, что я осознаю… У меня безумно болит голова. По силе она перебивает ту фантомную ноющую агонию, что подселилась за ребра.

Тяжело дыша, сердито наблюдаю за тем, как мелкая зараза включает несколько настольных ламп и проносится смерчем по лаборатории. Серо-зеленые трудночитаемые плакаты со схемами и диаграммами, древняя меловая доска, белые халаты и защитные резиновые фартуки, стеклянные сосуды с хрен пойми какими химическими веществами — за считанные минуты не остается ничего, чего бы она не коснулась.

— Черт… — сокрушается возле тех самых банок. — Этикетки выцвели. Названия не прочитать.

— Удивительно, да? — хриплю я иронично.

— Глянь, все папки и журналы заполнены вручную.

— Странно, правда? Что, у них принтеров не было? Шарашкина контора.

— Хватит ерничать, Дим. Я к тому, что какие-то акты исследования могли бы быть набраны на печатной машинке. А тут — чернила мало того что поблекли, так еще почерк куриный… Можно я одну из папок заберу? Одолжу у Саламандры лупу и попробую на досуге расшифровать хоть что-то… Ал… Ал… Нет, не прочитать!

— Оставь все, Шмидт, — резко командую я. — Уже поздно. Мы уходим.

— Но… Еще пару минут, Дим, — пытается протестовать, направляя в мою сторону несвойственный ее нахальной натуре умоляющий взгляд.

Я не реагирую. Просто пустой желудок поднимает бунт. Вот и все.

— Я сказал, уходим, служанка, — повторяю с нажимом. — Я — так точно. Хочешь, оставайся здесь в одиночку.

— Ди-и-ма… — шелестит она в панике, едва я разворачиваюсь к двери. Пока шагаю, слышу, как шуршит какими-то бумагами и щелкает выключателями. — Ну, подожди! Я иду!

Только ступив за порог, оборачиваюсь.

— Верни эту хероту на место, — требую, заметив в руках Лии папку.

— Нет, — сопротивляясь, притискивает гребаную ветошь к груди. — Мне нужно ее изучить.

— Слушай, я, блядь, уверен, что ты из тех мировых вредителей, которые в угоду своему любопытству вытаскивали из чертовых гробниц смертоносные вирусы!

Шмидт фыркает.

— Сравнения у тебя! Еще вымирание динозавров на меня повесь!

Сглотнув, вынуждаю себя заткнуться. Знаю, что если не сделаю этого, препираться будем остаток ночи. Прикусываю язык. Продирая его на одном движении зубами, со скрежетом царапаю слизистую. Вперед и обратно. После чего, стиснув челюсти, натужно перевожу дыхание.

— Ладно, — роняю через пару секунд. — Только пойдем уже скорее домой.

Закрываю двери в лабораторию и начинаю идти по коридору.

— Эм… — мычит догоняющая меня Лия. — А мы разве не должны вернуться? Ну, чтобы попасть домой…

— Выйдем через лес. Я хочу увидеть тот конец подземелья.

— А-а, окей. Жалко, велосипеда нет, — вроде как шутит служанка.

Я больше не рискую на нее смотреть.

— Ты хоть поняла, что тот коридор, по которому мы двигались в прошлый раз — другой?

— Ну, конечно! Он ведет прямиком в библиотеку.

— Да, но на карте указаны места, через которые в него можно попасть — и с этой стороны подземелья, и с противоположной.

— Предусмотрительно.

Вход из леса оказывается до банальности простым. Несколько раз туда-сюда с Лией курсируем, чтобы запомнить весь путь. За густыми зарослями у арки расположены ступени, спустившись по которым попадаешь в скрытую от посторонних глаз каменную нишу. И вот там уже тяжело отыскать тот самый сдвигающий стену механизм, если о нем заранее не знать.

Минут пять сидим на этих ступенях. Переводим дух.

— Черт… Сколько километров мы прошли? У меня все тело болит!

Блядь…

Тело, о котором мне думать нельзя. Напоминаю себе об этом.

— Программа показывает три восемьсот.

— Всего-то? — искренне возмущается Шмидт. — А почему я так устала?

Я поворачиваю к ней голову. С перебоями в работе всех важнейших функций оцениваю то, какой колдовской привлекательностью наделяет неряшливую зверушку лунный свет. Оцениваю и охреневаю. Снова меня выкручивает, так хочу я к ней прикоснуться.

— Потому что все это время ты находилась в напряжении.

Сужу по себе. Но она не спорит.

Вместо этого делится мыслями, которые я бы предпочел не знать:

— Я, вероятно, этой ночью не усну.

Резко подрываюсь на ноги.

И приманку-служанку зову:

— Пойдем.

Она встает, подхватывает со ступенек папку и послушно семенит за мной. Едва выдвигаемся в сторону усадьбы, включаю игнор и принимаюсь анализировать ту чертовщину, что со мной происходила в подземелье. Однако Шмидт, умышленно или ненарочито взывая к инстинктам, не дает мозгу толком разогнаться.

— Я вся в пыли, — доносятся до меня стенания, которые и тормозят весь процесс. — Давай искупаемся в пруду, м? — предлагает несмело. Хрен знает, чего добивается, но по факту этот приглушенный выдох проходит по моим нервам адской остротой. — Или подожди, пока я окунусь.

Врастаю в землю, пока она бежит к воде.

Выдох. Вдох. За грудиной будто хрусталь звенит.

Шмидт тем временем стягивает с задницы леггинсы.

Выдох. Вдох. Нутро киркой разъебывает.

— Да, блядь, конечно, — сиплю я, забывая о запретах. — Прям встал и жду.

Штормовое предупреждение — похуй. Поправка на ветер, и вперед. Маршрут перестроен.

Вещи на ходу срываю. Что самое дикое — даже не смотрю, куда они, сука, летят.

Косы Шмидт, ее голая спина, узкая талия и круглые ягодицы… Визуально первый передоз ловлю. Это хуево. И вместе с тем хорошо, потому что я любыми путями пытаюсь уйти от того сраного чувства, которое дробит грудь.

Погрузившись в воду, замираем лицом к лицу. Без каких-либо слов, с неясной целью усиливая и без того мучительный накал, рассматриваем друг друга.

Мысленно уверяю себя, что сдержусь. Это тот самый момент, когда я пытаюсь откачать почившую стойкость припаркой.

— Помнишь мое условие насчет посещения подземелья? Пора обналичить чек, зверушка, — хамлю в надежде на то, что она врежет мне по роже.

Ну и, конечно, на то, что я после этого вдруг резко заднюю дам.

С хера ли? Когда такое было?

— Я не соглашалась на твои условия, — напоминает Шмидт.

— На словах — нет. А по ситуации — я выложился по максимуму. Твоя очередь.

— Иди ты к черту! — швыряет она мне в лицо.

Ударив руками по воде, намеревается уплыть. За косу ее ловлю. Потянув, наматываю на кулак, пока не притягиваю недовольную мину впритык к своему лицу.

Соприкасаемся телами под водой, и кожа загорается. Ощущение, что пруд вот-вот закипит. Дышим все громче.

Прижимая мокрый палец к левому глазу Шмидт, смываю готическую, сука, подводку. Она лупит меня по рукам. Я злюсь. Или, наоборот, в себя прихожу… В общем, отталкиваю ведьму. Она замирает. С непонятным посылом бьет меня ладонями в грудь.

— Уходи, — давлю я надсадно.

Это вызывает у нее ступор.

Смотрит мне в глаза, смотрит… А потом… В один момент Фиалке будто потусторонняя сила подсказывает, как действовать. Потому что поведение ее не просто нетипичное. Оно, мать вашу, ошеломляющее. Вместо того, чтобы убегать, Шмидт вдруг подплывает обратно. Размазав меня странным нежным взглядом, она обвивает мою шею руками.

Обнимает… Блядь, она меня обнимает…

И в тот миг, когда это происходит, я теряю долбаный контроль, который с таким трудом на протяжении долгих часов держал.

[1] Дать угла — разговорное выражение дрифтеров. Занос задней части автомобиля при вхождении в поворот на высокой скорости.