Голь на выдумки хитра. Это точно про тебя.

© Дмитрий Фильфиневич

Не успеваю и пары шагов сделать, как Шмидт снова ко мне прикасается. На этот раз в районе локтя. Торможу на месте, будто вкопанный, потому как в моем нынешнем состоянии этой «игры рукой[1]» достаточно, чтобы в проклятом какими-то хитроумными друидами молодом организме случилось гребаное замыкание.

Повернувшись к Лие лицом, удивляю себя тем, как рьяно пытаюсь ее разглядеть. Эта команда срабатывает, прежде чем моя духовная личность осознает, что творит нижестоящая необузданная скотина.

Сердце за секунды преобразовывает накопленную пробивающим контактом электрическую энергию в механическую и срывается на яростный бег.

Ебучая химия. Измочален ею.

Мне как никогда положен регулярный секс. Просто чтобы не улетела кукуха. А служанка, мать ее, снова выделывается. Я, что ли, упрашивать должен?! Да ни в жизнь! В конце концов, Фильфиневич я или нет? Сама просить будет!

С-с-сука…

В воздухе смешение гари, сырости, пыли и органической прелости, а мне забивает легкие вишневым токсином. Мне натуральным образом кажется, что я в этой атмосфере сгораю как метеорит.

— Не цепляйся за меня, зверушка. Факел держать мешаешь, — по-быдляцки рычу ведьме.

Все еще лютую после стычки с дядей. Когда Шмидт рассказала, что за ней кто-то гнался, честно признаться, с трудом мог представить его в роли безумного преследователя. Но в режиме усиленной работы помутневшего сознания, когда мозг был охвачен гневом и каким-то совершенно необъяснимым чувством страха, пришел к пониманию, что готов убить его без разбирательств.

— Мечтал об этом, сколько себя помню, — провозгласил, прежде чем приступить к рихтовке бездушной рожи.

Да, я набросился на брата своего отца. На того, кто родной мне по крови. На того, кого должен был уважать. Но правда в том, что этого уважения не было никогда. Только жгучая ненависть. Вкупе с рядом других, все еще неопознанных мной чувств, она ослепила меня настолько, чтобы я переступил через семейные ценности.

Дядя Марк, конечно, был застигнут врасплох. Лишь три удара спустя начал отражать мои выпады. Однако это его не спасло. Я был моложе, сильнее, дурнее. Ненависть бурлила во мне на протяжении одиннадцати лет. Сегодня я с чистой совестью вскрыл рану, которая, если честно, никогда не переставала болеть, и дал выход гною.

Перед залитым кровью взором вперемешку с картинками из жуткого прошлого мелькали кадры настоящего. В центре каждого из последних стояло лицо Фиалки.

Дикость, но я был крайне близок к реальному убийству. Из меня будто все демоны разом вырвались. Все они объединились против того, кто их создал. Дядя Марк себе не изменял. Даже будучи под градом моих ударов, он, как и прежде, смеялся, словно я сопляк, неспособный причинить весомый урон его личности.

— Тронешь Лию Шмидт, и та ебаная видеозапись, которую тебе так и не удалось одиннадцать лет назад у меня отобрать, попадет в полицию, — пригрозил я под конец бойни.

Ухмылка не покидала окровавленного лица психопата.

— Ты погубишь всю династию Фильфиневичей, — напомнил он, не теряя самодовольства.

— Мне похуй, — выплюнул я. Блефовал, конечно. Но старался делать это убедительно. — Жизнь моей семьи давно разрушена. Над историей я не трясусь.

— Ничтожная ложь. Имя, которое ты носишь — все, что у тебя есть. Все, чем ты, мать твою, можешь гордиться. За двадцать один год ты слишком привык к почестям, чтобы так легко от них откреститься.

Преследуемая дядей Марком цель была достигнута. Мне потребовались все мои силы, чтобы не выдать эту истину. Восстановив срывающееся дыхание, я с невозмутимостью подонка достал телефон, нашел номер следователя, нажал на кнопку вызова, включил громкую связь, повернул мобильный экраном к родственничку и стал ждать ответа.

— Мазуренко слушает, — сухо буркнул следователь после двух протяжных гудков.

— Добрый день, Константин Леонидович. Фильфиневич беспокоит, — выдал я, глядя в глаза вмиг насторожившемуся дяде. — У меня появилась некоторая информация. Касаемо недавнего убийства, — сказал это и замолчал. Выдерживая паузу, с мрачным триумфом наблюдал за тем, как с ненавистной физиономии сходят остатки уверенности. Лишь когда родственничек показался максимально бледным, уточнил: — Есть основания полагать, что в этом деле может быть замешан мой дядя Марк.

Предполагаю, в тот момент это европеизированное ссыкло мысленно строило маршрут возврата в Италию.

— Завтра к девяти в отделение сможете подъехать? — спросил меня следователь. — Или мне нужно быть у вас?

— Подъеду, — пообещал я и отключился. — Только от твоего, сука, дальнейшего поведения зависит, что я расскажу в полиции, и даже если завтра я тебя помилую, помни, дядя, что я могу выдать тебя в любой другой день. Могу, блядь! Не сомневайся.

После этих слов я покинул разгромленную комнату родственника. Зашел в библиотеку за картой и отправился в коттедж. Создание рабочей цифровой копии и возврат артефакта на место заняло еще около часа. Все это время я находился в том трешово-апатичном состоянии, из которого меня в детстве выводили терапией.

Безусловно, мне было насрать на подземелье. Я нуждался в близости со своей чертовой служанкой. Я в ней, мать вашу, нуждался! Изнывая от адского желания, которое, увы, нельзя было обозначить исключительно плотским, как дурак на эшафот, пошел к ней.

Зачем? Сам понять не мог.

Чтобы тупо терзать себя? Или все же в порыве выйти из психического застоя? Я не знал, какие инсайты меня после этого ждут. Не знал, но подспудно их опасался.

— Я не цеплялась, идиот! — не упускает возможности вызвериться на меня Шмидт. — Точнее, вцепилась, конечно… Но не по своей доброй воле, а машинально! Ты, тупица, черте как факел держишь! — разъярялась она, размахивая руками. — Я споткнулась! Чуть не упала!

Не впервые за сегодняшний вечер не нахожу ресурса на спор с ней. Молча отворачиваюсь и иду вперед, заставляя служанку в который раз бежать.

— Чувствуешь запах? — тарабанит она, едва успев поравняться. Со скрипом сжимаю челюсти. — Бензин, что ли?.. Ну точно, какой-то нефтепродукт!

— Керосин, — поправляю сдавленно. — Им пропитана ткань на факеле. Видишь, как чадит?

— Да… Вижу… И что это значит?

— Значит то, что в подземелье после одна тысяча тридцать седьмого года однозначно кто-то бывал.

— Эм… И насколько недавно это могло быть?

— Ну за сто лет керосин бы точно испарился. И за пятьдесят, Шмидт. И за десять. И даже за год. Ты в школе училась? — задаю этот дебильный вопрос лишь затем, чтобы иметь возможность обоснованно на нее посмотреть. Со всем, сука, презрением, конечно же. Как без него? Без него я не выгребу. И так перетряхивает, едва взглядами встречаемся. Сжимаю зубы, а хрустит где-то под ребрами. С глухой болью. — Учитывая темноту, закрытость и холод непроветриваемого помещения, Шмидт, я бы дал керосину двенадцать-пятнадцать дней жизни.

— Кошмар, — протягивает она задушенно. — И после сделанных выводов ты продолжишь утверждать, что тебе пофиг на то, что здесь происходит?

Я все чаще на нее поглядываю. Две секунды вдаль мистического каменного коридора, две на служанку.

Пиздец просто.

— Конечно, — отбиваю со скрипом. — Мне прекрасно живется без всех этих хреновых расследований. И даже если здесь реально хранится какая-то тайна, ну я явно не горю желанием становиться ее носителем.

— Паршивый из тебя хозяин, Владыка, — резюмирует язва ехидно.

— Думай как хочешь, Шмидт. Твое мнение не имеет значения. Ведь ты никто.

Последнее выдаю, задерживая между этой «никто» и своей высокомерной шкурой жгучий зрительный контакт.

— О-о, ты повторяешься, мой Господин! Давай менять тактику. Если вместо каждого рожденного в твоем больном мозгу оскорбления ты мне будешь давать по кирпичу, я за следующий месяц отстрою свой дом с подземельем.

— Голь на выдумки хитра. Это точно про тебя. Ты хитра втройне. Даже не знаю, кто из нас еврей.

— Даже не знаю, кто из нас голь. У тебя в голове и за душой пусто. Это ли не нищета? Ты за порогом бедности, Хозяин!

— Заткнись, зверушка, — хриплю я севшим голосом.

— Вот видишь. Ничего лучше в ответ не придумал, кроме как заткнуть. Бессильная злоба с тебя так и хлещет.

Стопорюсь. Сжимая факел, поворачиваюсь. Надвигаясь, заставляю Шмидт пятиться к стене. Почти припираю ее.

— Я сказал, заткнись, — цежу угрожающе. — Иначе я за себя не ручаюсь.

Говорю это и на вишневые губы служанки смотрю. Тяга к ним в момент превышает допустимые нормы. Мой организм сам себя уничтожает.

Вижу в глазах Фиалки ту же потребность. А еще страх… И вдруг понимаю, что, мать вашу, не хочу, чтобы она меня боялась. Блядь… Но лучше, когда боится.

— О, а то ты когда-то за себя ручался! — дерзит зверушка отрывисто. Дышит так, что кажется, вот-вот задохнется. А все равно нарывается. — Что ты мне сделаешь? Ну? Вперед, Люцифер!

Что я делаю? В прямом смысле продвигаюсь вперед. То есть, блядь, оставляю Шмидт, которая якобы надоела мне своими провокациями, и иду по коридору дальше.

Она, как ни в чем не бывало, догоняет.

Какое-то время молча пилим, отбивая от стен гулкое эхо шагов. С потолка периодически капает собравшийся там конденсат. Изредка раздаются какие-то неопределенные шорохи.

— Как думаешь… — пищит Шмидт в какой-то момент. — Тут есть крысы? — последнее слово толкает с придыханием.

Уголки моих губ невольно тянутся вверх.

— Не думал, что тебе присущи чисто девчачьи страхи, — хриплю я, хмурясь. — Забавно.

— Почему это девчачьи? Бояться крыс может каждый!

— Нет, не каждый. С чего вдруг их бояться?

— Бог мой, Владыка! Ты вообще в курсе, как они выглядят?! — возмущается Фиалка на ходу, не отставая и на полметра, хотя я темпа не сбавляю.

— Ну да, в курсе, — отзываюсь лениво. — Морда, четыре лапы, хвост.

— И зубы! Огромные, острые зубы!

Незаметно усмехаюсь.

— Уверен, что твои острее, Шмидт.

Она толкает меня кулаком в плечо. Я игнорирую, потому что в ту самую секунду внизу живота узлами закручивается напряжение.

— И все-таки… Зачем это подземелье строили? — пускается Фиалка в очередные пространственные размышления.

— Судя по длине и количеству коридоров, чтобы набивать по десять тысяч шагов в день.

— ДИ-МА, — протягивает она с каким-то сдавленными звуками.

— Мне кажется, или ты смеешься? — спрашиваю, направляя на нее свет факела.

Служанка, жуя губы, неправдоподобно хмурится. Так усердствует, что брови почти вертикально встают.

— Конечно, кажется, Димочка! С чего мне смеяться? С твоих плоских шуточек? Пф-ф!

Сучка.

Шагая дальше, делюсь личными выводами:

— Ну да, ты скорее покроешься бородавками и позеленеешь, бесовка, чем признаешься, что в моей компании тебе не так уж и плохо.

— Вот и ошибаешься! Не так уж и плохо, признаю! Не так уж и плохо, а очень плохо! — паясничает гадина. — Мне с тобой так весело, Господин Кощей, как помидору в маринаде. Понимаешь?

— Смотри, чтобы не стало, как ведьме в печи.

Замолкаем при виде первой металлической двери. На какое-то время даже замираем. В растерянности таращимся на поржавевшее полотно. Мне не сразу удается прочистить горло. Точнее, протолкнуть перекрывший дыхание ком.

— Я знаю, что это за помещение, — шепчет Шмидт, прежде чем я открываю приложение с картой.

Сразу после этого заявления девчонка упирается в массивную дверь и беспрепятственно заходит в комнату, которая на плане значится святилищем.

— Оставь огонь снаружи. Сюда с ним нельзя, — говорит напоследок.

Пока я пристраиваю факел в древний держатель на стене, в той самой комнатке загорается свет.

— Ты рехнулась?! Использование электричества могут заметить! — ругаю служанку в неконтролируемом беспокойстве. И шагаю в помещение следом за ней. Шагаю и застываю. — Откуда ты знала, что это мечеть?

Шмидт оглядывается. И когда наши взгляды встречаются, сквозь мое тело проносятся свистящие, словно стрелы салюта, волны. Один вдох, и воздух вокруг нас ощущается острым, перенасыщенным и горячим. В груди все в кучу сбивается. Дышать дальше невозможно. На слизистых возникает столь сильное жжение, что глаза, блядь, заливает влагой.

Сердце выбивает дух из тела.

Это подобно пробуждению от векового сна. Но выбираясь из одной неизвестности, я погружаюсь в еще более тревожную неопределенность.

Что происходит?

Меня будто приставили к стене и расстреляли. Нафаршировали свинцом от макушки до кончиков ног. То, что я каким-то образом остался на ногах, им не понравилось. И мне перерезали горло.

Не зная, смогу ли еще когда-либо заговорить, стою и озадачиваю разваливающийся организм тем, чтобы выцепить в фокус Фиалку. Рассмотреть ее. Увидеть то, что чувствую.

— Помнишь ту фотографию, которую сегодня нашли? — шелестит она. — Жену твоего предка звали Альфия. Это, как мне кажется, татарское имя. А татары в своем преимуществе исповедуют ислам. Должно быть, эта мечеть была сделана для Альфии.

До того, как лишиться ясного зрения, успел увидеть арабские надписи и орнамент на выкрашенных в светлое стенах, застеленную коврами молитвенную площадку и михраб, но сколько бы не думал обо всем этом после, так и не допер, откуда я столько всего знаю об этой вере.

Я не только говорить в этой мечети неспособен. Я неспособен там находиться. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу.

Оказавшись в коридоре, прижимаю ладонь к месту дикого жжения за грудиной. Наклоняюсь. Практически пополам сгибаюсь. С тяжелыми хрипами на одышку иду. Обхватываю руками раскалывающуюся голову.

Хорошо, что Шмидт застревает внутри. У меня есть достаточно времени, чтобы очухаться и вернуть себе равновесие. Клянусь, она проводит там не меньше получаса. А когда выходит, выглядит так, словно совершила великое, мать ее, открытие.

Взбудораженная. Воодушевленная. Одухотворенная.

Успевшего скурить пять сигарет меня и то не так прет.

— Почему мечеть сделали в подземелье? Это абсолютно нетипично! По-моему, даже противоестественно. Аморально, — раскидывает свои мысли, пока шагаем по коридору дальше. — Получается, скрывали от людей. На плане обозначили более общим словом «Святилище». А зачем? Даже если твой предок был иудеем, закон не запрещал межрелигиозные союзы. Юридическую силу имел только гражданский брак. Неужели все из-за антирелигиозной пропаганды? В те годы она еще была?

— Насколько я помню, да, — говорю я сиплым, будто сорванным голосом. И суть не в том, что чувствую себя так, будто мне нутро вырвали. А в том, как странно вот это вот «помню» воспринимается сейчас. — Религиозные сооружения того времени закрывали, либо же и вовсе разрушали. Священнослужители подвергались арестам, тюремному заключению и даже расстрелам.

— И тем не менее, синагога, как я понимаю, всегда находилась на территории главного дома.

— Да. И это являлось большим риском.

— Риск не риск, а мечет в подземелье. Ты только вдумайся! Меня такое притеснение крайне возмущает! Какие на то могут быть причины?!

— Семейное давление? — предполагаю еще более хриплым, глухим голосом.

— Вероятно, да.

— Откуда ты знала, что там мечеть? Что туда нельзя с огнем? И что там есть электрическое освещение? — выталкиваю малую часть зудящих по коре головного мозга вопросов.

— Не знаю, — отвечает Шмидт со странной улыбкой. — Просто знала.

[1] Отсылка к футболу. Умышленная игра рукой наказывается штрафным ударом или пенальти.