Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич…

© Амелия Шмидт

Убегаю, чтобы спрятаться и выплеснуть фантомную боль. Не хочу, чтобы Фильфиневич видел, что я так восприимчива к судьбе незнакомых людей. Кроме того… Чем острее те чувства, которые они меня заставляют проживать, тем сильнее я беспокоюсь. Подумываю даже обратиться за помощью к Ясмин.

Может, я в самом деле схожу с ума? Может, в психодромном доме Фильфиневичей ко мне прицепилась какая-то сущность?

Пересекая один из хвойных массивов усадьбы, обо всем забываю.

И боль, и вызванная троицей тревожность отступают под давлением более насущного беспокойства, когда я улавливаю позади себя шаги. Заметавшееся за грудиной сердце вынуждает меня тяжело выдохнуть и обернуться.

Никого.

Суетливо бегаю взглядом от куста к кусту, от дерева к дереву, от тени к тени. Задушенно вскрикнув, вздрагиваю, реагируя на резкий взлет какой-то птицы. В опасении, что зрение искаженно из-за переполнивших глазницы слез, бешено моргаю.

Никого.

Но ощущение чьего-то присутствия настолько реально, что возникает уверенность, будто не один человек, а целая толпа за мной следит. Я чувствую их взгляды. Беспокойство стремительно перерастает в панику.

— Что вам нужно? — кричу в пустоту. — Что вам нужно?

Дыхание срывается. И эти резкие надсадные вздохи, как и все прочие природные звуки, вдруг на фоне всего происходящего кажутся угрожающими.

Растущий страх побуждает меня броситься наутек. Нестись сломя голову, ведь пока я бегу, слышу, как за мной кто-то гонится.

О Боже… О Боже…

Белый день, огромная усадьба, сотни человек в обслуге, однако на моем пути ни одной живой души. Всем одновременно выходной бы не дали, но факт остается фактом: мне не к кому обратиться за помощью.

Чувство времени искажается. Работа мозга и физическая координация нарушаются. Ужасом охвачен весь мой организм. Мышечная масса поражена тремором. Легкие распирает от боли. Горло горит. Во рту появляется вкус крови. Прежде чем достигаю своей комнаты, по меньшей мере трижды возникает ощущение, что сердце разорвется.

Твоя Богиня: Ты преследовал меня?

Пишу Фильфиневичу, не успев толком отдышаться.

Твой Идол: Когда, блядь? Может, хватит этой чухни? Кому ты, мать твою, нужна?

Твоя Богиня: Сейчас!!!

Твоя Богиня: Сейчас ты бежал за мной?

Твой Идол: Нет!

Твой Идол: Думаешь, мне больше не хрен чем заняться?!

Твой Идол: Понимаю, ты рассчитывала, что побегу:))

Твой Идол: Завязывай со своей манией, зверушка:))

Твой Идол: Ты мне неинтересна.

Твой Идол: Но ты всегда можешь написать мне, когда захочешь потрахаться.

В любой другой момент я бы послала его и занялась своими делами, но сейчас мне слишком тревожно. Я даже обиды не чувствую. Переписка с придурком, как бы смешно это не звучало, успокаивает.

Твоя Богиня: Кто-то преследовал меня. Я серьезно, Дим. Сейчас. Пока я бежала от усадьбы до дома прислуги.

Честно? Не жду от него поддержки. Уверена, что продолжит козлить. Поэтому следующее сообщение удивляет.

Твой Идол: Где ты сейчас?

Твоя Богиня: У себя в комнате.

Значок «онлайн» пропадает.

Твоя Богиня: Дима??

Твоя Богиня: Блин, Дима…

Твоя Богиня: Ты не мог бы поговорить со мной? Немного.

Твоя Богиня: Дима?

Расстроенно перевожу дыхание и забираюсь на кровать. Держа перед лицом украденную фотографию, принимаюсь в очередной раз рассматривать троицу.

Это, конечно, не способствует умиротворению, но что еще мне делать?

Какие они красивые… Интересно, являются ли они прямыми родственниками Димы… Его линия ведь могла и от другого сына основателя пойти… Хотя нет… Не могла… Если судить по цепочке имен и отчеств, то он прямой наследник этого первого Дмитрия Эдуардовича… В таком случае получается, что помимо Авелии у пары был еще как минимум один сын… Ну, по логике… Где бы достать генеалогическое древо? Черт, оно ведь точно должно быть… Нужно обязательно вернуться к исследованию шкафа.

«4/VII 1937 г.» — вижу дату на обратной стороне карточки.

И по моей коже расползается дрожь.

Это же тот год, в котором в подземелье произошло несчастье? Вроде его Эдуард Дмитриевич указывал.

Дыхание перехватывает, когда переворачиваю снимок и вновь вглядываюсь в лица троицы.

Имеют ли они какое-то отношение к трагедии? Это произошло до того, как был сделан этот снимок? Или все-таки после?

Громкий стук в окно заставляет меня резко подскочить. Выронив фото, слетаю с кровати. Осторожно крадусь. Прежде чем раздвинуть шторы, настраиваюсь. За это время раздается целая череда нетерпеливых ударов по стеклу. Раз, второй, третий, четвертый, пятый… Судорожно сглатываю и дергаю полотно в сторону.

— Черт… — выдыхаю с огромным облегчением, едва лишь увидев Диму.

— Впусти меня, — требует он, потому как я торможу.

С радостью выполняю этот приказ. Но едва Фильфиневич оказывается внутри, приличия ради на него набрасываюсь:

— Что тебе надо? Не преследует он!

Люцифер реагирует не сразу. Схватив меня за плечи, оценивает взглядом с головы до ног. И только потом, убедившись, что я в порядке, принимает спор.

— Че кидаешься, бешеная? Снова овуляцией накрыло? Так раздевайся!

— Что?! С тобой, олень, и слов таких не знаю! Овуляция — это где?

— В Херсонской области!

Юморит Владыка плоско. И при этом писюном стоячим чуть не деформирует мне лобковую кость.

— Вот и хорошо! Убери от меня свой жалкий аппарат!

— Жалкий аппарат?! — рычит душегуб оскорбленно. — У этого аппарата могло бы быть собственное свидетельство о рождении!

Я искренне хохочу.

— Ой, Божечки! И чем это он заслужил?

— Размерами, конечно, — заявляет Фильфиневич сердито и важно.

— Мой ты драгоценный Нарцисс Гербариевич, — протягиваю я якобы ласково, ехидно ему улыбаясь. — Мой буйный шизик. Обнять и плакать.

— Обними, — хрипит Люцифер, глядя мне в глаза с какой-то удивительной серьезностью.

И в моем организме происходит вал эмоциональных и физических реакций. Я не могу позволить им затянуть себя в пучины эйфории. Отталкивая Фильфиневича, на первых звоночках все же торможу. Машинально приглаживая ладонью волосы, отхожу к кровати.

— Смотри, Дим, — шепчу, взяв в руки фото. — Здесь есть дата. Четвертое июля одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года. А твой отец обмолвился, что именно в этом году в подземелье случилась трагедия, после которой его якобы засыпали. Вот бы узнать, что именно произошло!

— Не понимаю, почему тебя это так интересует, — бубнит Люцифер, вновь сокращая разделяющее нас расстояние.

По моему телу тут же проносится дрожь. Не могу не реагировать. Его близость раздирает мне нервы. Расплетает их на тончайшие наэлектризованные волокна, которые в любой момент готовы к ярчайшему замыканию и беспощадному возгоранию.

— А я не понимаю, почему это не интересует тебя, — выпаливаю приглушенно. — На территории твоей усадьбы произошло роковое событие, которое, я уверена, до сих пор влияет на все поколения династии. Господи, Дим, это событие настолько тяжелое, что последствия ощущаю даже я!

— Глупости. Я лично ни хрена не ощущаю, — отмахивается он, гипнотизируя меня взглядом.

— Не ощущаешь? — сдавленно выталкиваю я.

Фильфиневич громко и напряженно сглатывает. И лишь затем в отрицании мотает головой.

— Нет.

— Что ж…

Я бы отвернулась, но он каким-то дивным образом принуждает выдерживать этот накаленный зрительный контакт.

— Лучше расскажи мне, кто тебя преследовал? Это единственное, что в нынешних реалиях важно.

Важно? Почему важно? Для кого? В каких масштабах?

— А я, по-твоему, в курсе, кто? Если бы видела, тебе бы не писала!

Он молчит. Долго смотрит и молчит.

Черт знает, что думает!

По глазам кажется, очень много процессов внутри него происходит.

— Гребаный ебаторий, — ругается по итогу. — Выхода нет. Я должен сдать дядюшку Марка полиции.

— Значит… — шепчу я взволнованно. — Ты все-таки уверен? Убийца он?

— Кто еще? До его приезда все было спокойно! А в прошлом… — начинает и замолкает. Хвала Богу, не насовсем. После паузы добавляет: — Это повтор. Нечто подобное в усадьбе случилось в год его отъезда.

— Что конкретно? — осторожно уточняю я. — Кого-то убили?

— Да. Горничную.

— Не одну ли из тех двоих, от него беременных?

От моего вопроса Фильфиневича передергивает. Да так, что даже мускулы на лице приходят в движение.

— Именно.

— Его допрашивали?

— Тогда это дело не классифицировали как убийство, — сообщает Дима. Говорить об этом ему явно трудно. Никогда прежде я не видела его таким подавленным. — Девушка спрыгнула с крыши. Это случилось ночью. От полученных травм несколько часов истекала кровью. Когда ее обнаружили, пульс едва прощупывался. До больницы не довезли.

— Кошмар… — выдыхаю я потерянно. — Сколько тебе было лет?

— При чем здесь это?

— Ну… Просто пытаюсь сложить цельную картинку.

Не скажу же ему, что моя проклятая жалостливая душа истекает кровью сострадания.

— Десять, — толкает Фильфиневич неохотно.

— Ужас… Не знаю, что и сказать…

Правда в том, что я проживаю чертовы пытки, борясь с желанием его обнять.

«Обними…»

Хорошо, что он отворачивается и направляется к окну.

— Оставайся в комнате, пока я не вернусь.

— Что значит «пока я не вернусь»? Мне вообще-то нужно в туалет, в душ и поесть! Дима?! — последнее выдыхаю, когда он уже перемахивает через подоконник. — Черт…

Страх страхом, но долго взаперти я, конечно, не выдерживаю. Вооружившись тяжелым торшером, иду в ванную комнату. Делаю там все необходимые дела и принимаю душ. А после, натянув белье, майку и лосины, с тем же снарядом следую на кухню.

— Я, блядь, где велел тебе быть? — разъяренно обрушивается на меня Фильфиневич, когда я доедаю второй кусок булки с маслом.

Вздрагивая, прикусываю губу.

— Ах ты ж, трах-тибидох! — ругаюсь после стона. Замахиваясь на него торшером, еще сильнее расхожусь: — Какого дьявола ты подкрадываешься? Я могла размозжить тебе голову!

— Ага. Если бы не заторчала от мака!

— Ничего я не торчала! Боже… Что с твоим лицом? — трещу на сиплом выдохе.

— А что с ним? — парирует Люцифер невозмутимо.

— Ты прикалываешься? У тебя ссадина на скуле!

— Это аллергия. Расчесал.

— Односторонняя?!

— Так бывает.

— Ты… Ты дурак, что ли?! — психую я.

— А ты не знала?

— Конечно, знала! — соглашаюсь в сердцах. И озвучиваю вторую улику: — У тебя костяшки сбиты! С кем ты подрался?

— Со своей тенью, — снова отшучивается олень с хладнокровной миной. — Вставай, Шмидт, — командует армейским тоном. И я невольно подрываюсь на ноги. — Мы идем в подземелье.

После этих слов Фильфиневич покидает кухню. Впопыхах за ним с чертовым торшером бегу.

— Не смей входить в мою комнату, как в свою собственность!

— Это и есть моя собственность. Вместе с тобой. Проснись.

— Сам проснись! — огрызаюсь агрессивно. Он же и бровью не ведет. — Ты что-то принял??? Меня бесит твое спокойствие! — признаюсь на эмоциях. Но от Димы никакой реакции не следует. — Господи, морда кирпичом! По-по-по-покерфейс! Чей это валет из колоды выпал? М?

Ноль на массу. Ноль.

— Идешь, Шмидт? Или остаешься? Вот в чем вопрос. Больше я спрашивать не намерен.

Ох, как же мне хочется продолжать спорить!

Но…

Пропустить крестовый поход я не могу.

Бросив торшер, без колебаний лезу за гребаным Люцифером в окно. Он оглядывается лишь раз. И, не сбавляя темпа, сунув ладони в карманы спортивных штанов, продолжает шагать.

Мне, черт возьми, приходится за ним бежать.

— Ты взял карту? — спрашиваю, когда, пробравшись в особняк, пересекаем танцевальный зал.

— Я сделал официальный дубликат.

— Каким образом? Она же огромная.

— Таким, Шмидт. Нарисовал цифровую масштабированную копию. Теперь она помещается в моем телефоне.

— О-о-о… Сам нарисовал? Да ты гений! — выкрикиваю не без сарказма. — А официальный-то почему?

— Потому что я один из Фильфиневичей. Имею силу.

— Ой-йо-йой… Смешной ты, Димочка!

Помещение настолько огромное, что звуки наших голосов и шагов отбиваются от стен и плывут по периметру эхом. Этот шум вызывает у меня мурашки. Усиливает нервное волнение осознание, что столетие назад в этом самом зале танцевали люди из другой эпохи. Дмитрий, который предок ныне живущего душегуба, и прекрасная Альфия в том числе. А еще, возможно, их малышка Авелия.

Ну жуть же!

Ускоряюсь, чтобы догнать Фильфиневича и быть к нему поближе. Только он руку из кармана вынимает, вцепляюсь в нее своей ладонью. Отмороженный валет вздрагивает.

— Хоть бы стеклышки не посыпались… — ерничаю в смущении, когда он поворачивает ко мне лицо.

Ответа моя колкость не удосуживается. Люцифер просто грубо выдергивает руку.

— Мудак, — выталкиваю я, чтобы скрыть неожиданную обиду.

С этим фактом он, походу, соглашается. По крайней мере, не отрицает. Молча пролазит в камин и, надавив на заднюю стенку, открывает главный вход в подземелье. Меня в ту же секунду охватывает волнение. Не знаю, что там ждет. Да и плевать мне. Любопытство сильнее страха. Без раздумий шагаю в темную бездну. Около метра в сырой атмосфере преодолеваю, и настигает темнота — Фильфиневич закрыл дверцу в дом.

— Посвети, — шепчу ему, когда осознаю, что меня начинает колотить. — Я свой телефон забыла.

Вместо фонарика вспыхивает пламя. В его зареве вижу, как Люцифер снимает с близстоящей стены самый настоящий древний факел. Приставив к нему зажигалку, поджигает.

— Что за Средневековье? — выдыхаю я потрясенно.

— Пойдем, Шмидт. Навстречу приключеньям, — подстегивает Фильфиневич, освещая расстилающийся перед нами длиннющий коридор.

И мы шагаем в манящую неизвестность, после знакомства с которой уже никогда не будем прежними.