За кровь родную не устрашусь.

© Амелия Шмидт

— Почему Эдуард Дмитриевич сказал мне, что подземелье засыпано? — рассуждаю, задумчиво постукивая по подбородку указательным пальцем ведущей руки. — Правда уверен в этом? Или все же намеренно солгал? Эта информация передается в вашей семье лишь на словах? Или есть какие-то записи? Возможно, планы… Хм… Реально ли то, что Эдуард Дмитриевич не знает про вход в подземелье, который находится здесь — в библиотеке его дома? Дверь нормально открылась, помнишь? Чтобы механизмы не заржавели и продолжали функционировать, ее ведь должен был кто-то смазывать. Согласись? И потом, давай вспомним так называемый люк в лесу, в который я провалилась. Кто-то ведь зацементировал дыру и присыпал место землей. Молча, Дим! Слухов об этом не ходило даже среди слуг. Черт пойми, кто выполнил работу! И когда??? — выделяю один из животрепещущих вопросов интонациями. — Почему из этого сделали тайну? Поняли ли эти люди, что в подземелье кто-то был? Не могли не понять. Мы наверняка оставили следы, Дим. Перемещенный велосипед, дорожка от колес… Мы ведь в тот момент не задумывались, что нужно скрывать факт о нашем нахождении там! А твой дядя, как думаешь, Дим, в курсе? Ну он ведь тоже потомок рода. Пускай не старший сын, но все же… Когда легенду о подземелье передадут тебе?

— Твою мать… — выплескивает Фильфиневич глухо.

Засадив ладонью по дверце антикварного французского шкафа из красного дерева, которую никак не удается открыть, ругается матом. Ключа мы, естественно, не нашли, а отмычка с поставленной задачей не справляется.

Повернувшись, Люцифер смеряет меня тем сердитым взглядом, от которого на затылке волосы дыбом встают, а кожа на мгновение становится гусиной.

— Ты можешь не трещать мне под руку? — выдыхает раздраженно. — Хоть минуту, блядь, помолчи.

Выполнить это требование я не смогу, даже если бы сама вдруг того же захотела. Когда рядом с Фильфиневичем молчу, тело разбирает странное волнение. Из-за него, а еще от прорывающихся воспоминаний о вчерашнем вечере, испытываю нестерпимый дискомфорт.

Неудивительно, ведь мы снова переспали. Четвертый раз. Это уже можно считать систематическими сбоями в здоровом поведении личности? Я, честно, не знаю, как рационализировать механизм этих поступков. Проще не позволять себе думать о том, как неистово Люцифер целовал, как усадил на край стола-очага, за которым мы с его друзьями ужинали, как задрал платье, как жадно трогал, в каком исступлении овладел, с какой бешеной потребностью, задыхаясь, трахал… В процессе, как это всегда и случается, в голове ни единой здравой мысли не пронеслось. От страсти снесло наши крыши. Мы не боялись, что кто-то может нас увидеть. Не беспокоились о том, как будем смотреть друг другу в глаза после. Не помнили того, как сильно мы ненавидим.

А сейчас… Если я молчу, все это обрушивается бетонной плитой. Дробит мне мозги, сотрясает нервную систему и в ускоренном режиме производит чертовы гормоны стресса.

Я не хочу стоять и дрожать рядом с Фильфиневичем. Лучше болтать и доводить его до белого каления. Это, по крайней мере, привычнее.

— Нет, Димочка, молчать я не буду, — заявляю ему, демонстрируя привычное упрямство. — Ты сказал, твоих родителей не будет весь день. Вездесущая Саламандра тоже уехала, кого-то там женить. Если не брать в расчет твоего безумного дядюшку, мы в доме одни. А ему, если вдруг сунется, можно наплести, что я здесь убираю. Зря я, что ли, тележку с инвентарем прикатила? Мы придумали хорошую легенду: ты здесь, потому что ты заставил меня…

— Я тебя, блядь, сейчас заставлю, — шипит Люцифер, пронизывая своим демоническим взглядом.

Мое лицо тотчас опаляет жаром адского волнения, но я стойко кривлю презрительную мину.

— …заставил меня в выходной день убираться, — не без труда заканчиваю свою мысль. — При учете того, как всех кошмарит твоя чистоплюйская натура, удивления этот факт не вызовет.

Фильфиневич хмурится.

— Что? — переспрашивая, тычет в мою сторону отмычкой. — Кого это кошмарит моя натура?

— Да всех, Владыка! Просто никто, кроме меня, тебе этого в лицо не скажет.

— Отлично, мать вашу!

Он негодует. Я смеюсь.

— Не прекращай трудиться над замком этого шкафа, — напоминаю ему о деле. — У меня чуйка, что там нас ждет величайшее открытие!

— Засунь свою чуйку знаешь куда? — бухтит Люцифер. Но к работе возвращается. — Иди. Посмотри в других местах, — отрывисто добавляет, выражая намерение избавиться от моей компании. — Иди.

Вытолкнув возмущенный вздох, отхожу. Подергав дверцы соседнего шкафа, не нахожу там ничего интересного. Поэтому я, оглянувшись на сосредоточенно корпящего над замком Фильфиневича, неохотно ныряю в книжные ряды.

Пристроившись у одной из полок, невольно смотрю в тонкий просвет над корешками. Вновь ловлю в фокус Люцифера. Точнее, его идеальный затылок и верх широкой спины.

Выдергиваю одну из книг. Не глядя на страницы, начинаю листать. Мое внимание приковано к Диме. Из-за этого по телу пробегает электричество.

Черт.

Грудь тяжело вздымается. Дыхание становится поверхностным. Внизу живота закручивается спираль.

Жутко нервирует, но я не могу не признать тот факт, что Фильфиневич каким-то дьявольским образом получил возможность влиять на меня даже на расстоянии. В моих ноздрях стоит его запах. Кожа хранит его отпечатки. А плоть помнит жар удовольствия. Безусловно, это что-то фантомное. Слишком мало времени от последнего контакта прошло. Мне положен детокс. Нужно держаться подальше от Люцифера и все пройдет. Понимаю это и зачем-то продолжаю пялиться. Подглядывание дарит какие-то новые, очень мощные и совершенно непристойные эмоции. Внутри меня будто ферма бабочек образовалась. Рой в немыслимое количество единиц разлетается по телу, вызывая в тканях дичайшие колебания.

Реальность моего мира нарушается. Распахиваю глаза пошире, а видимость рябит. Снова по венам ток. Включение неведомых нейронных связей.

Скорость моего сердцебиения нарастает, когда осознаю, что подглядываю я за Фильфиневичем не впервые. И чем дольше я это делаю, тем сильнее меня разрывает от желания быть с ним. Есть уверенность, что так было всегда.

Господи… Он ведь придурок. Натуральный.

Ничего не изменилось. Ничего. Просто мои клетки воют от животных потребностей.

Из книги, которую я держу в руках, что-то выпадает. Но я не придаю этому должного значения. Не успеваю. Вздрагиваю от скрежета проворачиваемого замка, поспешно возвращаю книгу на полку и срываюсь к шкафу.

— Ну и ну… — толкаю ошарашенно. Шок вызывает не стройный ряд пожелтевших папок, а запах давности, которым от них разит. — Если мы к этому прикоснемся, на нас не обрушится проклятье?

Фильфиневич делает шумный вдох и пренебрежительно хмыкает.

— Ты веришь в проклятья?

— Вообще-то да, — признаюсь, выдерживая его снисходительный взгляд. — Только у меня есть защита, — сообщая это, нащупываю пальцами амулет. — А вот у тебя ничего нет.

— Мне и не нужно. Я в такую хероту не верю. Это бредни тупых людей, которым вместо того, что разобраться в своих косяках, нравится прикрываться влиянием злых сил. Очевидно же.

Я фыркаю и прищуриваюсь. Фильфиневич делает то же. И зрительный контакт между нами затягивается.

Не знаю, что конкретно мы пытаемся друг другу доказать. Одно точно — через мгновение у нас обоих учащается дыхание. Ситуация выходит из-под контроля, а мы не делаем ничего, чтобы этому препятствовать.

Благо в какой-то момент звонит мой телефон. Противная трель разрушает преследующие нас чары.

Вытаскиваю гаджет из-под резинки трикотажных шорт. Едва взглянув на экран, закатываю глаза.

Твоя Богиня: Привет, Ясмин! У меня все отлично. А у тебя как дела? Что хотела? Я сейчас говорить не могу. Работаю!!

Набивая сообщение, не прячусь. Но лишь потому, что не допускаю мысли, что Фильфиневич захочет прочитать.

— Эй! — восклицаю, поймав его на подглядывании. — Где твое чертово воспитание?! Какого дьявола ты суешь свой нос в мой телефон?!

— Я не совал! — отрицает он.

И краснеет. Гад.

— Еще как совал!

— Да, блядь! Шмидт! Я просто так вниз посмотрел! Нахуй мне не сдалась твоя переписка!

— Расскажешь теперь! Маньяк одержимый! Хватит меня преследовать! Хватит нарушать мои границы!

— Чего?! Полечи голову, дура!

— Ага. Сразу после тебя!

Пиликает мой мобильный, и это снова приводит нас в чувства. Только в этот раз, когда друг от друга отворачиваемся, уже реально задыхаемся. От злости, конечно же. Сердце вылетает!

Ясмин Зильбер: Второе воскресенье не появляешься дома. Как у меня могут быть дела?! Нормально. Карты, которые выпадают на тебя, помогают мне сохранять спокойствие. Набери, как освободишься. Хочу тебе рассказать, что Циля Эммануиловна отчебучила.

О Боже… И эта женщина еще утверждает, что терпеть не может сплетен!

Второй раз глаза закатываю. Блокирую телефон и запихиваю его обратно под резинку.

— Ну что там? — спрашиваю у Фильфиневича, не глядя ему в лицо. — Давай что-то смотреть.

Он не произносит ни слова.

Чувствую, как от него волнами исходит недовольство. Почему так? Причин ей может быть тысячи. И на все мне плевать!

— Помогай, — требую достаточно мягко, когда он не двигается, чтобы взять из шкафа хоть что-нибудь. Понимаю, что к этому павлину нужен особый подход. — Пожалуйста, Дима, — добавляю с излишней настойчивостью, но волшебство слова все же преобладает над интонациями.

Фильфиневич сдается, и мы начинаем изучать содержимое шкафа. Обнаруживаем тонну написанных чернилами управленческих, финансовых и юридических документов — акты на владение землей, купчие, дарственные грамоты, межевые карты, завещания, акты наследования, договора и контракты, бухгалтерские журналы, кассовые книги, налоговые отчеты, ведомости по урожаю и производству продукции, банковские выписки, депозитные сертификаты, векселя, судебные иски и их решения, деловую корреспонденцию и многое-многое другое.

— Это все, конечно, очень интересно, — шепчу я. — Руки дрожат, когда осознаешь, что держишь ценнейшую историческую документацию, что сотни лет назад к ней прикасались другие люди, что сейчас она имеет не меньший вес, чем в прошлом… Однако… Это никак не приближает нас к разгадке существования и мнимого уничтожения подземелья. Есть карта сельхозугодий, карта леса, карта усадьбы, отдельная карта главного дома… Но нет карты подземелья!

— Есть, — тихо парирует Фильфиневич.

Вскинув взгляд, понимаю, что именно ее он сейчас изучает.

— Не может быть! — выдыхаю почти с благоговением. И в ту же секунду придвигаюсь поближе, чтобы посмотреть в раскрытое им полотно. — Черт… Это и правда она! — восклицаю на радостях. Далее несколько задушенно читаю примечание: — План подземелья усадьбы Фильфиневичей. Двадцатое августа одна тысяча девятьсот седьмого года.

— Нарисована примерно через месяц после дня основания. Первозданный вариант.

— Угу… Смотри, герб… Это герб вашего рода? — сиплю, всматриваясь в изображение.

— Да.

Щит увенчан дворянским шлемом с черными и фиолетовыми перьями. Это, можно сказать, по стандарту. Привлекает внимание сам щит. На синем тле изображен черный с фиолетовым отливом ворон. Смотрю в его залитый красным глаз, чувствую, как по спине крадется озноб.

— За кровь родную не устрашусь, — отрывисто читаю написанный на ленте под щитом девиз. — Жуть.

— Величие, — заявляет Фильфиневич.

— Угу. И жуть, — настаиваю я. — Смотри, сколько тут всего… — шепчу, переводя взгляд на саму карту. — Кладовая, лаборатория, тюремная камера номер один, тюремная камера номер два, святилище… — читаю, и дурно становится. Прочищая горло, хриплым голосом заключаю: — Походу, мы с тобой по центральному коридору ехали. Видишь, сколько от него мелких ответвлений. Все вглубь уходят, будто спрятаны… Боже, ну, конечно, спрятаны… Входы, смотри, — прижимаю палец к одной из жирных отметин. — Их три! Тот, который здесь, — постукиваю по карте. — И… Это гостиная??

— Большой танцевальный зал, — поправляет меня Дима. — Вход через камин… Черт…

— А третий, глянь, это же в лесу?

— Да. Каменная арка находится недалеко от пруда, — хрипит он. — Трындец, я ведь там тысячу раз был!

— Кому и зачем это нужно? Вот в чем вопрос!

— Думаю, в то время это могли строить тупо ради престижа.

— Возможно… — соглашаюсь задумчиво. — Дим, мы должны туда спуститься! — выпаливаю, едва не подскакивая на месте от охватившего разум и тело энтузиазма. — С этой картой.

— Мы что, по-твоему, можем просто взять и спиздить ее? — негодует Фильфиневич.

— Именно!

— Я уже говорил, что ты сумасшедшая, Шмидт?

— Миллион раз.

— Тогда услышь миллион первый, блядь: ты сумасшедшая!

— А ты трус!

— Что?! Рамсы-то не путай, Фиалка!

— Дим, ну харэ ломаться! Дома никого до завтра не будет. Мы спокойно спустимся в подземелье, исследуем все эти камеры и преспокойно вернем карту на место.

— Ты наивная, я гребу, — ворчит Люцифер.

— Не наивная, а оптимистка.

— Угу!

— Угу!

— Лады, блядь, — выдыхает сердито. И выставляет свои условия: — Мы спустимся. Ночью. А когда вернемся, ты мне дашь. Два раза.

Естественно, это требование приводит меня в бешенство. А еще в волнение, но… Это неважно!

— Пошел ты, Дима… — цежу с продолжением, которое он точно знает.

Запихиваю папку, которую держала до этого, в шкаф и, сжав кулаки, разворачиваюсь по направлению к выходу. Совершаю четыре тяжелых и громких шага, когда замечаю лежащую на полу карточку.

Сердце паузу берет. И я тоже притормаживаю. Наклоняясь, сгребаю фотографию пальцами.

— Снова эта троица… — бормочу практически бездыханно.

— Что за троица? — спрашивает нависший надо мной Люцифер.

— Какие-то твои предки… Они же на картине… И вот… Часы, которые я украла, принадлежали ему… — показываю на мужчину.

— Тогда это мой тезка. Старший сын основателя усадьбы и предприятия, — информирует Фильфиневич спокойно.

— Дмитрий Эдуардович, — выдыхаю я на автомате и почти сразу же, перевернув фотографию, читаю там это же имя. А кроме него: — Альфия Назировна, АвелияДмитриевна.

После имени девочки говорить не могу.

Сердце какую-то новую стихию проживает. Внутри него образуется расщелина. И эта расщелина не только препятствует нормальному функционированию, но и служит источником ужасной боли.

Прижимая к губам пальцы, я с трудом сдерживаю слезы.

— И где эта фотка была? — спрашивает Фильфиневич. — Просто здесь, на полу?

— Мм-м-гу, — выдавливаю я.

И убегаю.