Нехилая дичь в твоей голове содержится.

© Дмитрий Фильфиневич

Да уж… Веселье еще то.

Шмидт всего лишь улыбнулась и поздоровалась, а мне осколками этого гребаного веселья изрешетило грудь.

Тарелка, которую держу в руке, покачивается, когда Бойка резко бросает на нее стейк.

— Спокойно, Дракс Разрушитель[1], — остужает не без сарказма. — Дыши.

Понимаю, что не могу скрывать свои чувства от тех, кто знает меня лучше всех. И абсолютно, мать вашу, не понимаю, как с этими чувствами справиться.

Когда смотрю на Лию с Тохой, сердце грохочет, будто в последний раз. Крайний забег, блядь. Это та самая аномалия, которую я не осознаю, но, сука, так жестко проживаю. С потом по каплям выходит тяжелый токсин, но организм не ленится снова и снова его производить.

Нацепив маску исключительного похуизма, беру один из стоящих за костровой зоной металлических стульев, чтобы вернуться с ним и сесть за стол-очаг. Вспоминая, как точно таким же служанка швырялась в меня, борюсь с желанием расфигачить его на нитратной репе Шатохина. А когда думаю о том, что было после, еще сильнее желаю. В собственной башке пульс шарашит как неуправляемый зенитно-ракетный комплекс.

Стихийная чертовщина.

Садясь, выбираю место подальше от бесящей меня парочки.

— Ладно, шутки в сторону, сладкая, — выдает ебливый тоном, который он сам, вероятно, считает сексуальным. Лично у меня от него сводит зубы. Когда со скрипом их сжимаю, нервные импульсы уходят ниже и отзываются ноющей болью под ребрами. Спустя несколько вдохов там образуется сосущая дыра. — Меня зовут Даниил.

Чтобы не выплюнуть стертые в бессильной злобе зубы, осознанно распахиваю рот.

Вдох. Выдох. Вдох.

Напряженно выдвигая нижнюю челюсть, вожу ею как разводным мостом. После, наигравшись, но не успокоившись, прикусываю верхнюю губу. Со скрытой психопатической яростью разрезаю стейк ножом. Увидев кровь, шумно втягиваю ноздрями горячий воздух.

— Не уверена, что запомню, — отзывается служанка. — Лось поярче будет, — выдав это, запихивает в рот остатки картофельного шарика и, причмокивая, облизывает от жира пальцы.

Шизик внутри меня решает, что выглядит Шмидт в этот момент одновременно и отвратительно, и эротично. Если бы не знал ее, решил бы, что с определенным намерением так возбуждающе прихватывает пальцы своими ведьмовскими вишневыми губами. Оставаться в трезвом уме и не представлять поганку с членом во рту в этот момент невозможно. Но, сука, беда в том, что Тоха, я уверен, видит в своем воображении ту же картинку.

— А ты, и правда, хамка, — заключает он вслух, глядя на Шмидт с еще большим интересом.

Как и в любой другой день своей бессмысленной жизни, она растрепанная и неухоженная. Выбившиеся из кос пряди небрежно торчат и в некоторых местах свиваются в убогие локоны. Черное дерьмо вокруг глаз тоже на месте. Но, сука, как же долбаный фиолетовый сарафан этой адской ведьме к лицу! Он не только выгодно оттеняет черты, но и наделяет худенькую бунтарку иллюзорной нежностью.

Часть своих мыслей нахожу в блядских глазах Шатохина. И желание убивать цветет внутри моей души как никогда буйно.

— Говорю, как есть, — толкает служанка простодушно, впиваясь зубами в очередной картофельный шарик. — С чего вдруг мне запоминать твое имя? Ты не сделал ничего выдающегося. В моей жалкой судьбе и вовсе никакой роли не играешь. Что? — это она выпаливает, когда ловит на себе взгляды всех присутствующих. — Такова правда жизни! Вы же не станете врать, что запоминаете имена всех, кто вам их сообщает?

— Ну… — протягивает задумчиво Варя. — Всех, пожалуй, нет.

— Определенно, нет, — заключает Бойка куда более уверенно.

— Если мы сейчас зайдем вдвоем в дом, ты запомнишь меня, Фиалка, — заявляет с похабной ухмылкой ебаный лось Тоха. — У меня много скрытых талантов.

Это больше, чем я готов терпеть. Но, к моему дьявольскому везению, Шмидт вскидывается быстрее, чем я себе это позволяю.

Направив на Шатохина вилку, дикарка сердито тарахтит:

— Скрывай их и дальше. Если, конечно, не хочешь кое-чего лишиться, лось!

— Чего это? — напрягается тот, в то время как Бойки и Чара смеются.

— Еще один гнусный намек в мою сторону, и я проткну тебе глаз, — уточняет Шмидт.

«Моя девочка!» — думаю, прежде чем соображаю, что это значит.

Растягивая в злорадном оскале губы, попутно хмурюсь. Но усилием воли успешно гоню из головы все лишние мысли.

Замешательство на самоуверенной роже Тохи — лучшее, что я видел сегодня. Вся наша компашка еще громче ржет. Даже кроха Нюта вслед за гогочущим отцом заливисто хохочет.

— Окей, Фиалка, — роняет лось растерянно. Бросив на меня хитрый взгляд, добавляет: — Значит, покос графской гривы — твоих рук дело? Я правильно понимаю?

Сквозь мое тело проносятся горячие волны стыда и ярости. Это сочетание способно сделать меня крайне жестоким. По отношению к Шмидт, не к Шатохину. То, что он и остальные смеются, как ни странно, каких-то особых эмоций не вызывает. А вот порозовевшая служанка заставляет свирепеть.

— Не совсем моих, — говорит гадина с дерзкой усмешкой. Когда скрещиваем взгляды, языки полыхающего между нами пламени становятся выше и интенсивнее. — Я только показала, какая длина шерсти должна быть у Господина. Детство закончилось. Пора отрезать хвостики.

С-с-сука…

Как ей шею не свернуть?!

Я словно полностью в том потрескивающем огне оказываюсь. И я не плавлюсь. Каждая высвобождаемая эмоция высекает новые искры.

— Не думай, что я тебе это спустил, — цежу сквозь зубы. — Просто еще не пришло время для расправы, зверушка.

Она бледнеет. Однако это является слишком жалким удовлетворением для бушующей во мне жажды мести.

— И что же ты сделаешь, Владыка? — спрашивает Шмидт, посмеиваясь. — Отрежешь мне косу?

— Это слишком предсказуемо. Дело ведь не в волосах, — мрачно отвечаю я.

И снова улыбка служанки, хоть ненадолго, но тает.

— О, ну я с интересом жду твоих выходок, Хозяин. Они всегда такие кринжовые!

— Это ты мне говоришь? — отзываюсь с демонстративной леностью, которая, конечно же, не имеет ничего общего с тем, как я себя на самом деле чувствую. — Твои выходки даже перечислять стремно.

— Да что ты! — ерничает Шмидт, прицокивая языком.

Умышленно оставляю этот возглас без ответа.

— Так и не связывайся со мной! — злится служанка.

А я ухмыляюсь.

— Да забей ты на него, — встревает штопанный гондон Шатохин, подмигивая мне и перехватывая внимание моей собственности. — С вилкой услышал. Давай, Фиалка, о философии жизни поговорим. Что для тебя главное?

Шмидт, как и я, вопросу удивляется. Пока, облизывая пальцы, думает над ответом, убеждаю себя, что мне неинтересно его услышать.

— Главное в жизни… — протягивает с включившимся энтузиазмом. — Понять, зачем моя душа пришла в этот мир. Ну знаете… — выдает, сдабривая свои рассуждения жестами и мимикой. — В чем мое предназначение?

— Как и у всех нас — быть счастливой, — подсказывает ей Варя.

— Необязательно, — мотает головой служанка. — Не у всех в жизненную программу заложено счастье. У души есть более глобальные цели. Как правило, ей суждено пройти какие-то испытания, чтобы стать мудрее и сильнее. Вернуться на небеса с новым опытом, — выписывает, повергая всех нас в некоторый, блядь, шок. Выдерживает паузу. А потом, якобы довольная произведенным эффектом, смеется. — Я пошутила! О Боже, конечно, пошутила! Видели бы вы свои лица!

А мне вдруг кажется, что нет. И это понимание неясным образом пригружает менталку.

— Очень смешно, — хриплю я.

— Откуда мне знать, что в жизни главное? — продолжает Шмидт, игнорируя мой комментарий. — У меня очень маленькие цели, — тем не менее заявляет это с определенным чувством собственной важности. И начинает перечислять: — Не умереть от голода. Не замерзнуть от холода. Не нагрешить на казнь в аду. Не двинуться кукухой. Все.

— С последним поздно ты спохватилась, — хмыкаю я иронично. — Да и грехов у тебя предостаточно.

— Прости, я разве спрашивала твоего мнения? — выдыхает сучка ехидно. — Или ты думаешь, оно кого-то в принципе волнует? Спойлер: нет.

— Рот офф, Шмидт, — вялым рыком затыкаю ее я.

— Сам закрой!

— Дура!

— От дурака слышу!

— Я тебя сейчас, на хрен, выволоку вон!

— О, ну давай! Попробуй!

— А лучше сразу сожгу!

— Так, все! Брейк, — встревает миролюбивый, мать его, Чара.

Бойка, сука, ржет и выдает:

— Не знаю, сожжешь ли ты ее, брат, а она тебя уже подожгла.

— Пусть меня спиздят инопланетяне, подожгла, — поддакивает ему Тоха.

Бросаю взгляд на Нюту, чтобы убедиться, что она уснула, прежде чем отчеканить:

— На хуй оба валите.

— Эм-м… Может, и правда, успокоитесь… Не стоит ссориться… — мямлит неожиданно Шмидт.

— Не волнуйся, Фиалка. Это не ссора. Так, игра слов.

— Да, ерунда, — уверяет ее Бойка.

Я молчу.

А Тоха, сука, клоун, продолжает:

— Филя в нашей компании тот самый чемодан без ручки… Блядь… Что я вспомнил… — резко начинает ржать. — Помните, как мы пару лет назад летали на горнолыжку в Австрию?

— И че? — хмурится Чара.

— И че, и че, — продолжает посмеиваться Тоха. — В аэропорту Зальцбурга Прокурор, Филя и я поспорили, кто первый схватит один из чемоданов с багажной ленты. Вы с Бойкой, естественно, тоже подключились… Да вижу я, что вы уже вспомнили! Притесь на здоровье! Дайте девчонкам расскажу! Толкались мы, значит, толкались… Чемодан, мать его, прошляпили. Он проехал мимо. И вдруг! Наш граф решил сигануть следом! Заскочил на ленту, потерял равновесие и заехал вместе с чемоданами за шторки! Вы, блядь, представляете лица находящихся снаружи австрийцев?!

— Что, в принципе, делаете и сейчас, — ворчу я и тоже смеюсь. — Реально гонячий был случай.

Чара похлопывает меня по плечу и, не переставая гоготать, толкает благодарочку:

— Спасибо, брат! Есть что вспомнить!

Но громче всех, что неудивительно, ржет паршивка Шмидт. Раскачиваясь на стуле, она то зажимает рот ладонью, то утирает слезы.

— Та поездка полный набор треша собрала, — говорит Бойка. — Прокурор уснул в уличном джакузи и обморозил руки. Тоха сломал на ноге два пальца.

— Три, — поправляет тот.

— У Фили замкнула электросушилка, и он сжег лыжный комбинезон, — добавляет Чара.

— А ты провалился под лед, доказывая нам, что через реку уже можно пройти, — припоминаю ему я.

— Бойка палки от лыж забыл и летел с двух тысяч метров без них, — вспоминает Тоха.

— Как чемпион, — уверяет нас сам Бойка.

— Как гусь, блядь, — воскрешаю картинку я. — Жопа назад, шея вытянута, крыльями машешь.

— Точно! Так и было, — ржет Чара.

— Да, мать вашу… Это обычная техника! Вы все не лучше выглядели!

— Ну нет, — отрицаю я. — Ты выделялся.

— Особенно когда кульбиты через голову делал, — замечает Тоха.

— Кошмар! — восклицает между смехом Лия.

— Да, было время, — протягивает Бойка с какой-то ностальгией.

— А я, знаешь, что вспомнила? — выдвигает Варя. Заглядывая муженьку в лицо, жмется к нему поближе, и все мы, я убежден, принимаемся молиться, чтобы они не начали целоваться. — То время, когда мы расстались. Я узнала, что ты у Фили, и тоже пришла на вечеринку. Ты приревновал меня к кому-то и пригласил танцевать. А потом домой провел.

— Я не просто так приревновал, Центурион! Ты заставила меня ревновать путем шантажа. Хуевое было время, — поправляет Кир, но при этом улыбается.

И да, они, блядь, целуются.

— А-а-а, — имитирует позывы рвоты Тоха. — Вы растопили мое сердце. Сейчас выблюю оставшуюся от него жижу.

— Идиот, — заключают Бойки в унисон.

И смеются. Я тоже ржу. Шмидт прячет лицо в ладони и, перегнувшись через подлокотник стула, пытается спрятаться от испанского стыда под стол. Один Чара воспринимает ситуацию с какой-то отрешенной серьезностью. Догадываюсь, что дело в Лизке Богдановой, с которой он в упомянутое время встречался. Стало быть… Еще не отболело, что вышла замуж за другого? Тварь.

— А что с мясом? — вновь пристает к служанке Тоха. — Ты, правда, его не ешь? Из каких соображений?

— Из соображений совести.

— А если честно?

Отвечает Шмидт крайне неохотно. Понимает, что и ее поднимут на смех.

— Моя бабушка эзотерик. Она утверждает, что души могут воплощаться не только в людей. В растения, в животных и даже в невоодушевленные предметы. Например, мой прапрапрадед живет эту жизнь в теле нашего кота.

Прусь над этим бредом, прикрывая рукой глаза, в одиночку. Все остальные слушают с такими невозмутимыми минами, будто реально верят в эти щи.

— В курице, в утке, в свинье, в корове… В любом животном может быть душа человека.

— Послушай, — говорит ей Тоха. — На самом деле я тоже верю в реинкарнацию. Но даже если душа будет заключена в теле свиньи, убив ту, мы, скорее всего, ее спасем. Потому как такие воплощения вроде за грехи даются, как отработка.

— Да… Но я все равно не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. И есть мясо, в котором, возможно, был живой дух, для меня жутко.

— Нехилая дичь в твоей голове содержится, — выплескиваю я, пытаясь поржать, когда чувствую, что по каким-то гребаным причинам становится несмешно. — А я поражался твоим приколам! Теперь буду знать, где собака зарыта.

— Придурок, — негодуя, багровеет Шмидт.

— Дима, уймись уже, — одергивает меня Варя. — Хватит ее донимать.

— Никого я не донимаю. Она здесь сидит, несет чехарду, я реагирую. Все.

Пару минут спустя Тоха срывается на чье-то сообщение. А за ним начинают собираться и другие. Выхожу проводить, а когда возвращаюсь, застаю служанку за уборкой.

— Оставь, — бросаю резковато. — Завтра наведешь порядок.

— До завтра все засохнет, — огрызается она. — Мне же хуже будет.

— Как знаешь, — толкаю я так же грубо.

Хочу уйти в дом. Но блядские ноги будто врастают в цемент. Стою там как баран, пока Шмидт метет тряпкой. За грудиной все киснет. В брагу квасится. По крови хмелем ползет.

Когда зверушка заканчивает и, не прощаясь, направляется домой, с бухты-барахты преграждаю ей путь.

Руки в карманы шорт. Взгляд из-подо лба. Полный штиль по мимике.

Она в глаза мне смотрит, я не реагирую.

Да мне похер. По нулям.

Просто закипает хмель.

— Ты что-то хотел? — толкает Шмидт высоким отрывистым тоном.

— Да, — давлю я и краснею. Пока я собираюсь с мыслями, служанка скрещивает руки на груди и взволнованно прочищает горло. — Напомнить тебе о том, что утром на дело идем.

— Ты про библиотеку? — едва не задыхается, как ни старается выражать безразличие.

Взгляда с нее не свожу. Минимальные изменения на лице ловлю, и все равно ни хрена понять не могу.

— Про нее.

— Так я помню, — выдыхает еще тоньше.

— Отлично, — уже сознательно время тяну. — Огонь затушишь, прежде чем уйти.

Тут-то ее рот распахивается и застывает.

— Я не умею, — выпаливает после затяжной паузы. — Давай ты как-то сам.

— Затушишь, — настаиваю я. — Иначе не уйдешь.

И эта дурочка, сорвавшись с места, несется в дом. Не проходит и минуты, как она появляется с ведром, в котором полощет свои тряпки, погружает его, мать вашу, в бассейн и, прилетев обратно, выплескивает воду в костровую чашу.

Переведя дыхание, скриплю зубами.

Ловлю Шмидт за руку, прежде чем, бросив мне под ноги ведро, убегает домой. Резко дергаю на себя и, обхватывая ладонями лицо, с одержимостью подсаженного на нее зверя впиваюсь в перченые губы диким поцелуем.

[1] Дракс Разрушитель — персонаж из комиксов компании Marvel. Его умения: увеличенная сила и упругость, способность руками проектировать энергетический взрыв.