Я тебя не понимаю, а значит, не могу доверять.

© Амелия Шмидт

Да, все верно. Он, черт возьми, раздевается!

Стягивая футболку, являет моей скромной обители свой мускулистый торс. А развесив ту на стуле, принимается за брюки.

Я ни разу не пугливая тихоня. Но каждый раз, когда я вижу Диму обнаженным, чувствую себя, простите, оторопелой монашкой. Монашкой с греховными мыслями, за которые мне, очевидно, придется гореть в настоящем аду.

Боже мой…

На то Фильфиневич и Люцифер. Красивый настолько, что от гребаного восхищения дыхание перехватывает. Чертовски сексуальный. Прежде чем я набираюсь сил это отрицать, в затылок мне ударяет жар. Возбуждение и смущение огненной волной стекают по моей шее. Пламя расползается на плечи, льется раскаленной струйкой по позвоночнику, охватывает тугими кольцами грудь, стягивает жестким корсетом талию и, в один миг собравшись в хлипкую горячую массу, проваливается в низ живота. Острое жжение и тягостное напряжение, которые там ощущаю, заставляют меня переместиться, чтобы поджать под себя ослабевшие ноги и стиснуть задрожавшие бедра.

— Немедленно прекрати раздеваться, — требую сердитым, предательски охрипшим голосом.

И он прекращает. Прекращает, когда заканчивается одежда.

Голым Люцифер ненадолго застывает без движения. С одержимой зацикленностью смотрит мне в лицо. Оторваться не может. И по лютующей в них агонии я понимаю, что он не остановится. Одним этим взглядом все сказано.

Господи… Ну просто глаза идущего на смерть[1]!

Черт возьми… Хищник забирается ко мне на кровать.

Пока он медленно, но неотвратимо наползает на мое тело, вдохи и выдохи, которые я произвожу, становятся высокими, отрывистыми, тяжелыми и как будто бы влажными. Безвольно падаю на спину, стоит Фильфиневичу надавить. Рядом с моей головой приземляется лента презервативов, а за ней и рука Димы. Вторая зеркалит положение.

Миг, и я в оцеплении.

Я громко дышу, он хлестко смотрит.

Гипнотизирует так, что моргнуть не могу. Доминирует.

При близком контакте глаза Фильфиневича — не просто космическая бездна. В ней сгорают небесные светила. Беснуются демоны. И плещется та самая смертельная потребность, которой я неспособна противостоять.

Сердце трепыхается, словно в силки попало.

Не выбраться ему. Не убежать. Не скрыться.

Чувствую свинцовую тяжесть в теле еще до того, как Дима опускается на меня своим весом. А когда соприкосновение случается, температура моего организма подскакивает до такого уровня, что кажется, будто кожа дымит.

Он шипит, словно испытывая боль. Я судорожно втягиваю воздух и выгибаюсь. В этом положении Фильфиневич сгребает в ладони мою грудь, жадно присасывается к моей шее, лижет ее, а затем, спускаясь к уже пульсирующим соскам, прямо через тонкую маечку, что на мне надета, впивается ртом то в один, то во второй. В ту же секунду закрученная спираль внизу моего живота выдает фейерверки. И взлетают они, рассекая всполохами все мои внутренности.

— Маньяк полоумный… — выдыхаю надсадно и рвано. Слишком взволнованно, чтобы звучать возмущенно. — У меня кровать скрипучая… Услышат…

Не верю в то, что мы сделаем это в постели. Просто в постели! Без какой-либо магии! Не верю, но, по сути, с этими фразами капитулирую.

— Скажешь, что спала плохо… Крутилась… — шепчет Фильфиневич также взбудораженно.

Между тем продолжает терзать мою плоть лихорадочными поцелуями.

Сплю я действительно ужасно. Это одна из причин, почему я не хочу его отталкивать. Не желаю оставаться одна. Пусть отвлечет.

Боже… Я сошла с ума!

Помогаю Фильфиневичу стягивать с себя одежду. Майку, затем трусы… Я после вечернего душа, ничего больше на мне нет. В один момент и эти жалкие лоскуты исчезают.

Он голый. Я голая. Дрожим неистово. Каждым чертовым нервом вибрируем. У меня плывет сознание. В очередной раз удивляюсь тому, как быстро можно опьянеть от страсти.

А Люцифер распаляет еще сильнее.

Покрывает хаотичными поцелуями мои шею, ребра и живот. Покусывает пылающие шарики сосков. Со зверским остервенением их засасывает. Жестко сжимает мою маленькую и, как он утверждает, неинтересную для него грудь.

Да уж… Конечно. Одержимый фетишист.

Когда Дима поднимается, чтобы, стоя на коленях, надеть презерватив, на улице срывается ветер. Шторы и занавеска на полкомнаты летают. Их прорезает лунным светом. Это все, что у меня есть, чтобы наблюдать за его манипуляциями.

Ох, черт…

Когда-то я думала, что мужской половой член — это что-то типа большого огурца. Но благодаря близости с Фильфиневичем узнала, что эта штуковина гораздо сложнее. Образнее. Выглядит впечатляюще. Интересно. Из-за своих габаритов немного устрашающе. И порочно. Это не просто инструмент для продолжения рода, как я полагала раньше. Это, черт возьми, волшебный жезл удовольствия.

Теряю дар речи, пока слежу за тем, как Дима раскатывает по члену презерватив. Являясь не просто наблюдателем, но, вроде как, и участником этого действа, чувствую себя развратной, похотливой и грязной. И это, как ни странно, возбуждает еще сильнее.

Веду себя очень-очень тихо. Когда Фильфиневич обратно накрывает своим телом, увожу взгляд под потолок. Рвано вздыхаю, когда он раздвигает мои половые губы и упирается горячим членом мне во влагалище. Инстинктивно цепенея в ожидании проникновения, не сразу осознаю, что Дима сжимает мой подбородок, чтобы заставить посмотреть ему в глаза. А едва наши взгляды сцепляются, вздыбленный орган совершает свирепое вторжение.

И моя воля расщепляется в воле Люцифера.

Ума не приложу, зачем ему нужен зрительный контакт во время этого сексуального штурма. Это ведь так интимно. А мы не возлюбленные. Мы никто. Смотрим друг другу в глаза и трахаемся. Просто трахаемся. Ничего больше.

Кровать скрипит нереально.

Я всхлипываю и стону. Фильфиневич хрипит и задыхается. Вжимаясь в мое тело, очень быстро двигается. Стремительно натирает те самые точки, из-за которых внутри меня начинается пожар. Горю так сильно, что кажется — не выживу. Но мне плевать. Со мной происходит что-то странное. Я распахиваю бедра шире, а теснота не ослабевает. Духота не отпускает. В каком-то совершенно невообразимом порыве поднимаю ноги выше и выше. Пространства между нашими телами нет. Но Дима их подхватывает, позволяет втиснуть между нашими грудными клетками. Охреневая, сипло матерится, когда закидываю ноги ему на плечи. Накидываясь на мой рот, вдалбливается еще яростнее, еще жаднее, еще отчаяннее.

С влажными шлепками ударяясь пахом о мою плоть, Люцифер выводит наше безумие на новый виток. Вытягивает на запредельную высоту.

Я окрестила графа Фильфиневича животным. Прямо сейчас я чувствую себя такой же дикой.

Напряжение внутри меня растет с каждой секундой. И неважно, входит Фильфиневич в этот момент или выходит. Любое движение заставляет меня трястись от удовольствия. Трястись до визга, который, слава ему, приглушает Дима.

Острая вспышка наслаждения проносится по моему телу сверхмощными разрядами. Стискивая член, я рыдаю, потому как кричать Люцифер не позволяет, а мне приходится как-то расходовать энергию, которая разбила организм во время взрыва гиперновой.

Не менее сокрушительный оргазм настигает Фильфиневича. Выдав в мое лоно последний глубокий толчок, он так сильно содрогается, что, кажется, этими вибрациями пробивает меня. Кровать издает финальный, будто смертельный скрип и проваливается в середине ниже, чем когда-либо прежде. Но эти звуки не заглушают стон, который Дима сливает мне в рот.

Черт возьми!

Чувствовать в себе пульсацию члена во время эякуляции — это нечто запредельно фантастическое. Это продлевает мое удовольствие. Возносит до небес.

После падения голова долго кружится, но я бойко отталкиваю Фильфиневича и поспешно принимаю сидячее положение.

Промокнув влажную кожу лица и тела майкой, быстро натягиваю трусы. Между ног тоже мокро, но я не решаюсь вытираться там при Диме. Свалит, побегу в душ. А пока отправляюсь к шкафу за чистой футболкой. Набрасываю и возвращаюсь к душегубу.

Он уже ремень застегивает. Скоро уйдет.

— Хм… — толкаю с умышленной насмешкой. Фильфиневич, конечно же, в ту же секунду напрягается. Вскидывая взгляд, застывает в ожидании грозового продолжения. — А ведь в этот раз и пяти минут не продержался, Владыка… Хм… — кривлю губы в издевке.

— Да, блядь… — рычит ненавистный Гоблин. Схватив меня за плечи, дергает на себя, чтобы с угрозой прохрипеть: — Шмидт... Ты сама виновата! Надо было еще выше ноги задирать!

Сгораю от стыда, но себя не выдаю. Как и то, что внутри до сих пор гудит все. Исходит жаром и пеплом остывающий после извержения вулкан.

— Плохому танцору, Димочка, известно, что мешает, — тяну с улыбкой нараспев.

— Не беси меня, служанка!

— Так уберись из моей комнаты, Господин!

— Сейчас, блядь, уберусь, — цедит агрессивно, едва не проламывая мне своим лобешником череп. — Вообще-то я пришел, чтобы отругать тебя за открытое окно. Из-за тебя, идиотки, сейчас здесь!

— О, Боже мой! — восклицая, делаю вид, что это заявление поражает в самое сердце. К нему ладонь в театральном жесте и прижимаю. А через миг как рявкну: — Что, блин? Ну-ка повтори! Ты мимо моего открытого окна пройти не смог, а я виновата?!

— На территории усадьбы произошло убийство, дура! Убийство, блядь! — чеканит он в ответ. — Где-то здесь шароебится настоящий психопат, а ты окна настежь открываешь!

После этого напоминания на мгновение забываю, что должна над ним измываться.

— Так ты веришь, что тетю Лиду убили? — выдыхаю полушепотом.

По лицу Фильфиневича вижу, что перемена тональности и мой потухший взгляд вызывают у него замешательство.

— В смысле — верю, Шмидт? — уточняет он раздраженно, но в разы спокойнее. — Есть тело. Есть результаты вскрытия. Какие еще могут быть сомнения, блядь?

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем остальные, — шепчу с каким-то упреком. — Почему мне говорить не хочешь? Не доверяешь?

Дима отводит взгляд и выдает тяжелый вздох.

Пока возвращает мне свое внимание, внутри все переворачивается.

— Давай подумаем, Шмидт, — проговаривает он неожиданно рассудительным тоном. Я раньше от него такого не слышала. По крайне мере, в свою сторону. — Ты точно знаешь, что убийца не я. Я точно знаю, что это не ты. Все остальные? Под подозрением. В этом доме мы можем доверять только друг другу.

От этих слов и того единства, которым они связаны, на душе у меня впервые за последние дни становится тепло и спокойно.

Черт…

Едва осознаю свои ощущения, ругаю себя.

— Ты несешь какую-то ахинею, Господин! Твои родители вне подозрений. Ведь ты же им веришь априори? Тебе не надо быть рядом с ними, чтобы понимать, что они на такое неспособны, разве нет? Ты знаешь, кто это сделал? Это Марк Дмитриевич, да? Я слышала ваш разговор! Ты обвинял его! Почему врешь сейчас?! Ладно, мне! Следователю ты что сообщил?!

Все сказанное мной Люцифера явно шокирует. Хоть он и пытается это скрывать, замечаю. Особенно выразительными его эмоции становятся, когда он отходит в сторону и, меняя тему, сухо заявляет:

— Знаешь что? Я думаю, было больше пяти минут. Шесть минимум.

— Черта с два, Димочка! — высекаю я стервозно.

Подразумеваю не суть проблемы. Лишь заявляю, что ему не удастся соскочить и оставить без ответов вопросы, которые он во мне пробудил.

Но самолюбивый Нарцисс воспринимает мой выпад на свой эгоцентричный счет, оскорбляется и вдруг обиженно требует:

— Часы верни, Шмидт.

— Что? — теряюсь я.

— Это фамильная ценность.

— Ошибаешься. Они принадлежат мне, — заявляю я с невесть откуда взявшейся уверенностью.

— Верни, Шмидт, — давит, пожирая меня демоническим взглядом. — Если, конечно, не хочешь сгнить в тюрьме.

— Ты меня прикроешь, — парирую с тем же железным убеждением.

Фильфиневич морщится.

— Ты рехнулась? — спрашивает не для красного словца. Звучит так серьезно, будто в самом деле ставит под сомнение мой рассудок. — С какого перепугу мне тебя прикрывать?

Колет сердце. И чем мучительнее эта боль, тем шире я улыбаюсь.

— А зачем тебе эти часы? Пять минут отмерять? Так они не работают! — глумлюсь на эмоциях. — Ладно. Короче, — выпаливаю, злясь в первую очередь на себя. — На самом деле я собираюсь увольняться, Дим, — говорю то, о чем сама впервые, блин, думаю. — Скоро перестану тебя бесить. Но часы пока не отдам. Обещаю, что ничего с ними не сделаю. Мне просто нужно их изучить.

— Ты хочешь уволиться? — выдыхает Фильфиневич сдавленно и глухо, словно бы находясь в потрясении.

Я легкомысленно пожимаю плечами.

— Подумываю, — толкаю неопределенно.

Внутри Люцифера будто загорается лампочка. Глаза сверкают той самой упертой решительностью, с которой он обычно валит напролом.

— А как же подземелье, Шмидт? Разве не ты говорила, что нам нужно его исследовать?

— Нам? — изумляюсь я. — Ты сказал, что не будешь мне помогать.

Он шумно вздыхает и разводит руками.

— Я передумал.

— Почему?

— Потому, Шмидт! Шевели мозгами. На территории моего дома произошло убийство. Я не против все это распутать.

— Убийством пусть занимается полиция.

— Хрен у них что получится!

— Почему ты так думаешь?

— Потому!

— Нет уж, ответь! Иначе как мне тебе доверять?

— Все постепенно, Шмидт.

— Хах, — выдыхаю я с горькой иронией. — Нет, я тебя не понимаю, а значит, не могу доверять. Ну зачем тебе это? Зачем?

— А зачем козе борода?

— Пхах! Глупее ответа не придумаешь!

— У самурая нет цели, Шмидт. Только путь. Сечешь? Мой девиз по жизни. Иногда мы что-то делаем, просто потому что делаем. Разве у тебя так не было? Разве ты сама сейчас понимаешь? Зачем тебе, на хрен, копаться в дерьме моей семьи?

— Нет, — шепчу я честно. — Не понимаю.

— То-то же. Не у всего, что мы делаем, есть конечная цель.

— Я думаю… Она есть, Дим. Просто мы об этом еще не знаем.

— Может, и так, — соглашается со мной неохотно.

— Я только одного боюсь…

— Ты? Боишься?

Под его пристальным взглядом краснею.

— А что такого? Я обычный человек. Мне бывает страшно.

— Ну и чего ты боишься?

— Чтобы правда, до которой я считаю нужным докопаться, не убила меня.

Фильфиневич проникается моими словами. Замечаю не только то, как бледнеет его кожа, но и как на ней проступают мурашки.

— Не убьет, Шмидт.

В кои-то веки верю ему и уповаю на то, что он это выдал искренне, а не в качестве отмашки.

— Ты в воскресенье едешь домой? — спрашивая об этом, Дима как будто смущается.

— Не знаю еще.

— Останься, — выдвигает, прежде чем я успеваю закончить. — Когда все разъедутся, будет проще пробраться ночью в библиотеку.

Ах, вот оно что… А у меня сердце зачем-то ускорилось.

— Спустимся в подземелье? — стараюсь, чтобы голос сохранял безмятежность.

— Возможно, — проговаривает с неохотой и, натянув футболку, направляется к окну. — Закрой за мной. Не то вернусь и выпорю, — высекает, прежде чем исчезнуть.

— Придурок… — тихо выдыхаю вдогонку я. Слишком тихо, чтобы быть услышанной. Высунувшись на улицу, провожаю Люцифера взглядом. Он, будто почувствовав, оборачивается. Смотрит в ответ. А потом грозит мне кулаком. — Придурок… — повторяю взволнованно.

Показав средний палец, подаюсь назад и закрываю окно.

[1] Глаза идущего на смерть — фраза из японской культуры. Выражает тотальную решимость идти до конца, готовность биться насмерть.