Каждая встреча с Люцифером — пытка.

© Амелия Шмидт

Думать о Фильфиневиче — безумие.

Особенно после того, что произошло под финал празднования Ночи Рода. Дважды в своей жизни я сталкивалась со смертью. Оба раза встречи с костлявой заставляли меня болеть. Думала, что так тяжело переношу потерю самых близких — папы и мамы. Но сейчас понимаю, что смерть в любом случае ранит. Достаточно того, что я этого человека знала.

Остаток ночи меня лихорадит. Провожу в постели четыре с половиной часа, а чувствую себя так, словно тянутся сутки. Снится какая-то кошмарная муть. Каждые пятнадцать-двадцать минут подскакиваю. С трудом сдерживаю крик, когда вырываюсь из мрачных коридоров того самого подземелья, о котором нельзя говорить. В моих сновидениях оно отчего-то превращается в место обитания злых сущностей. Преследуя меня, жуткие твари устрашающе завывают.

Но самым тревожным, как ни странно, является сон, в котором мое подсознание генерирует чудесную жизнь троицы с картины.

Подхватив на руки дочь, женщина выбегает из особняка. Преодолевая крыльцо и ступеньки, обе заливисто смеются. От этих радостных звуков потрескивает тяжелый, пахнущий прелыми листьями осенний воздух.

Когда женщина, будто в мимолетном беспокойстве, оглядывается, отмечаю, что главный дом Фильфиневичей выглядит точь-в-точь таким, каким я видела его на найденных в библиотеке исторических фотографиях.

Четкость картинки, осязание всех аспектов происходящего, яркость переживаний незнакомой мне женщины, стойкость ее предубеждений, острые грани характера и бурлящие в ней любовные чувства вызывают у меня потрясение.

Почему я ощущаю себя ею?

К ступенькам подъезжает старомодный автомобиль. Это что-то из первых серийных советских моделей. Я бы удивилась тому, что вижу его, если бы успела… Сердце замирает, когда из машины выходит мужчина. И мысли, все эмоции — начинают вертеться вокруг него, как подхваченные ветром листья.

Распирающие грудь чувства заставляют меня смеяться. А ликующий визг малышки, которую я несу на руках, подогревает мою радость.

Слышу свой стон, когда Он обнимает.

— Наконец-то ты дома…

Проживаю счастье, которое они разделяют, и… плачу.

Дрожа и всхлипывая, просыпаюсь. Вся в слезах. От мощнейшего припадка истерики задыхаюсь. Успокаиваюсь, лишь позволив себе прореветься.

Дальше засыпать опасаюсь.

Хотя в реале ведь не лучше… Душа болит за тетю Лиду, а по мозгам бродит Фильфиневич. Двойственность этих волнений разрывает мою грудь на части. Крайне странные чувства испытываю. Смешанные. В большинстве своем негативные. Болезненные и угнетающие.

Приняв жаропонижающее, плетусь в душ. Ближе к десяти выпиваю еще и таблетку анальгетика.

— Ах, Амелия… Твое лицо меня не радует! — возмущаюсь, стоя перед зеркалом, пытаюсь себя расшевелить. — Тут никакой косметикой не помочь! Что за диверсия? Кислыми мы можем быть только кому-то назло. С собой надо быть теплее.

Увы, уговоры не действуют.

Дальнейшие события улучшению самочувствия и настроения тоже не способствуют. За завтраком все с такими же постными минами, как у меня, сидят. И развлекать их, как это бывает обычно, у меня желания не возникает.

Заставляя себя поесть, строю планы по возвращению в комнату.

Что там делать, если спать я не могу? Попробую почитать.

— Никому нельзя покидать усадьбу, — заявляет Саламандра, когда Мария и еще несколько девушек изъявляют желание воспользоваться законным выходным, чтобы съездить в город.

— Почему? — выдыхаю я в недоумении.

— Полиция запретила.

— В каком это смысле? — еще сильнее удивляюсь.

Саламандра досадливо кривит рожу. Не потому, что ее что-то там расстраивает. А потому что отвечать на мои вопросы считает лишним.

— У экспертов возникли подозрения, что смерть Лидии была насильственной, — сообщив это, с выпученными глазами застывает.

Сама не верит в то, что говорит. Но не комментирует, конечно. Ну а мы все своего потрясения не скрываем — наши лица вытягиваются. Самые впечатлительные, и я среди них, ошарашенно охают.

— Что за чушь? — шепчу приглушенно. — Разве у тети Лиды не случился инфаркт? Так ведь сказали медики…

— Так сказали, — подтверждает Саламандра резким тоном. — А при вскрытии обнаружили, что смерть наступила в результате удушения.

— Это невозможно! — упорно отрицаю то, во что так тяжело поверить. — Кто мог желать ей смерти? Никто! Это невозможно! Я не верю!

— Да закрой же ты рот! — вызверяется Саламандра, впервые не совладав со своими эмоциями. Все слуги вздрагивают. Только сынок мегеры — гребаный Слендермен — имеет наглость выдавить ухмылочку. — Амелия, — смягчает тон стерва. Звучит, конечно, ни черта не доброжелательно, но хоть старается. — Нам всем сложно в это поверить, но есть определенные факты, на которые мы не можем закрыть глаза.

Молчу. Не шевелюсь. Мимикой ничего конкретного не выказываю. Но… По моим щекам начинают бежать слезы.

Не делаю ничего, чтобы их остановить.

Плевать мне, кто и что подумает.

Саламандра выбирается из-за стола, и все, кроме меня, поднимаются, чтобы уважить гусыню.

— Сегодня-завтра будут допрашивать всех, кто находился на территории усадьбы в Ночь Рода.

— Это же невозможно… — бормочу я.

Но меня никто не слышит.

— Скоро в усадьбе появится следователь. Вас будут вызывать в библиотеку особняка по одному. До того момента прошу всех оставаться в своих комнатах. Если у кого-то есть важная информация по делу, дайте мне знать, чтобы вас приняли в первую очередь.

— Это невозможно…

— Амелия, — одергивает меня Саламандра. Когда вскидываю на нее взгляд, выписывает для меня отдельное распоряжение: — Отправляйся в свою комнату.

Закусывая губы, выполняю приказ.

Только закрываю за собой дверь, на мобильный прилетает сообщение.

Вижу никнейм на экране, и сердце сжимается в камешек. Чтобы уже через секунду, притесняя остальные органы, заполнить собой все пространство грудной клетки.

Пока открываю приложение, скручивает живот.

Твой Идол: Не вздумай сообщать следователю, что мы были вместе.

По спине сбегает дрожь.

Были вместе? Это вот так вот просто называется?

Щеки опаляет жаром. Молниеносно это пламя перекидывается вниз — на шею и грудь.

Дыхание срывается, когда набиваю ответ.

Твоя Богиня: Ок.

Мне горько от обиды, но сил препираться с этим козлом нет. Убрав звук на телефоне, ложусь на кровать. Читать не хочется, как себя не настраиваю. Предпочтительней смотреть кошмары. Подхватываюсь почти так же часто, как и ночью, но быстро проваливаюсь в новые сновидения. В таком режиме мой день и проходит.

Выбираюсь, только когда Саламандра зовет к следователю.

По дороге в библиотеку невольно становлюсь свидетелем странного разговора.

— Только ты возвращаешься, и у нас умирает служанка, — голос Димы доносится из одного из примыкающих к гостиной коридора. Никаких особых эмоций он не выдает, но жесткость ледяного тона заставляет меня вздрогнуть. Поколебавшись, быстро пересекаю пространство, чтобы скользнуть в нужное мне крыло. Дальше не иду. Зачем-то замираю у стены и напряженно прислушиваюсь. — И не просто служанка, а та, которая знает тебя и ту гребаную историю, которая произошла здесь одиннадцать лет назад. Надо же, какое, блядь, совпадение! А еще… Дежавю.

Кому он это говорит?

Только я успеваю задаться этим вопросом, звучит ответ, который расставляет некоторые точки.

— Ты на что-то намекаешь, щенок?

Марк! Любитель служанок!

Боже мой…

— Прибереги свои пижонские замашки, дядя. Ты не настолько старше меня, чтобы иметь возможность так ко мне обращаться. А я уже не так, сука, слаб, чтобы тебе это позволять.

— Ты мне угрожаешь? — уточняет Марк насмешливо.

— Предупреждаю, — растягивает Дима по слогам.

И это действительно звучит жутко. Будто он способен на все.

— Ну-ну… А сам-то где был, когда все случилось?

В этот момент меня бросает в жар. Притом что я перед выходом из комнаты сбивала температуру, перегревается организм так, что выступает пот.

— Катись в ебеня, анкл[1], — высекает Дима.

Сразу после этого не успевшую утвердиться тишину заполняют тяжелые звуки шагов. Я вынуждена удирать, дабы не быть застигнутой. Хочется, конечно, остановиться и обмозговать услышанное, но, увы, такой возможности у меня нет. Едва я добегаю до библиотеки, дверь открывается, и мне приходится в нее войти.

В голове петарды взрываются, пока изучаю сидящего за столом следователя. Сосредотачиваться на том, о чем спрашивает, трудно. Хорошо, что правоохранитель задает стандартные вопросы, к которым я успела подготовиться.

— Ничего не видела. Ничего не знаю. В момент, когда все произошло, гуляла в саду.

— Посреди ночи? — тут же удивляется мужчина.

Смотрю на его причудливые, изогнутые и торчащие острыми концами вверх усы, и зависаю.

— Мы работали весь день. Было около трех ночи, когда я поняла, что мне нужно развеяться.

— Хм… Значит, вы ушли вглубь сада?

— Да.

— Насколько далеко?

— В каком смысле?

— Насколько далеко от основного места празднования вы были?

— Ну… — выдаю я запыханно. Пытаюсь сохранять спокойствие, но чувствую, как нервно мечется мой взгляд. По всему периметру библиотеки прохожусь, пока, наконец, не заставляю себя сосредоточить внимание на корешке одной из книг. — Вероятно, не очень далеко, раз я услышала сирену скорой.

— Но перед этим вы говорили, что когда вернулись к месту празднования, тело Лидии уже выносили из дома?

— Ну да… — шепчу и, вспоминая тот момент, в который раз содрогаюсь.

— Реанимационные мероприятия, которые проводила бригада «Скорой помощи», длились шесть минут. Следовательно, если у вас столько же времени заняло, чтобы, как вы утверждаете, добежать до особняка, находились вы достаточно далеко.

Я громко сглатываю. А когда перевожу взгляд на правоохранителя, перед глазами начинают мельтешить черные точки.

— Возможно, — протягиваю тихо. — Я, честно, не помню. А сейчас еще болею. У меня грипп с высокой температурой…

Показательно кашляю в кулак.

Только вот следователь на эти уловки не реагирует.

— Вы бы могли показать точное место, в котором вы находились в тот момент, когда услышали сирену?

— Нет, — выпаливаю резко. — В смысле… — поспешно исправляюсь. — Не думаю, что вспомню.

— Я попросил Катерину Ивановну проверить, не пропало ли что-либо во время празднования. И она обнаружила, что исчезли фамильные антикварные часы. Вам что-нибудь известно?

И тут мне становится дурно.

Не могу ни слова вымолвить. Просто сижу и в ужасе таращусь на следователя. И я уверена, что никакая сила не заставила бы меня лгать, если бы в самый напряженный момент не открылась дверь, и в библиотеке не появился Дима.

— Простите, что прерываем, — задвигает он со спокойной уверенностью. — Должны вам сообщить, что часы нашлись. Они у меня. Это к делу отношения не имеет.

— Простите, Константин Леонидович. Я не знала, что их взял сын.

Лишь услышав голос Катерины Ивановны, осознаю, что она вошла в библиотеку с Димой. Все потому, что, увидев на пороге Люцифера, я так сильно разволновалась, что чуть не закричала. Резко отвернулась, чтобы не лишиться чувств.

Опустив взгляд вниз, я изучаю свои пальцы, ногтевые пластины на них, синяки на своих бедрах, царапины на коленях, припавшие пылью кеды, узоры на ковре, тонкую трещинку на одной из досок паркета… Господи, все что угодно! Но даже не имея Фильфиневича в зоне своей видимости, я ощущаю, как мои гребаные нервы перебирает тремором.

— Что ж… — бубнит Константин Леонидович. — В таком случае у меня все. Гражданка Шмидт, вы можете быть свободны. Но учтите: мы с коллегами проанализируем информацию, и если потребуется уточнение по каким-либо вопросам, вас вызовут на повторный допрос.

— Хорошо, — шепчу я, поднимаясь. — До свидания.

— До свидания.

Стараясь не двигаться слишком торопливо, ни на кого толком не глядя, направляюсь к двери. Практически не дышу, пока мимо хозяев прохожу. Щеки вспыхивают, от жжения аж покалывать начинают — такое действие на меня производит взгляд Димы. Я его, конечно, не отражаю. Игнорирую, будто дела мне до него нет.

Следующие несколько дней все наши встречи такие же мимолетные. Во вторник Саламандра отправляет меня вместе с Марией и другими горничными, чтобы убрать последствия гулянья в саду. А среду и четверг я заменяю тетю Лиду на кухне.

Не знаю, как там барин в пыльном доме поживает. Он не пишет мне. А если где-то сталкиваемся, не подходит. Ни претензий, ни дебильных требований, ни расплаты за то, что прикрыл с часами, не предъявляет. Даже не здоровается.

И все равно каждая встреча с Люцифером — пытка. Стоит ему оказаться рядом, атмосфера электризуется. Вдыхать и выдыхать воздух страшно. Кажется, вот-вот случится взрыв. А если сглуплю и посмотрю ему в глаза, тогда вообще беда! Ток курсирует внутри меня. Трясет от него. Трясет еще долго, после того как уйдет.

И вечерами, когда в сотый раз этот обмен взглядами прокручиваю, взрывает нервы. Боже, я такая дурочка! Ищу какие-то знаки, намеки, несуществующую глубину.

В пятницу Саламандра сообщает, что нашла постоянного сотрудника на кухню.

— Завтра вернешься работать в коттедж.

Вроде и понимала, что это скоро случится… А все равно, когда слышу, внутренности будто через мясорубку перемалывает.

— Хорошо.

Настраиваюсь я, значит, вечером на день адских испытаний, как вдруг между колыхнувшимися в полумраке половинками штор появляется мужская кроссовка, голень, колено, бедро… Зажмуриваюсь. Шепчу слова какой-то молитвы. Задушенно вздыхаю. Распахиваю глаза… Так и есть… Посреди моей комнаты стоит Люцифер.

Охота завизжать. Но я, безусловно, не желаю, чтобы сюда сбежался весь штат прислуги. Такого позорища я не переживу!

— Уйди сейчас же! — шиплю едва ли не истерично, ощущая, как сердце избирает самый агрессивный из возможных ритмов.

Фильфиневич не реагирует должным образом.

Нагло прожигая меня взглядом, раздевается.

[1] Анкл (англ.) — дядя.