Что это, по-твоему? Акт ненависти?

© Дмитрий Фильфиневич

В тот же миг, как я, упершись пахом в курчавые лобковые волосы служанки, завершаю погружение, я ловлю приход чумовой эйфории. Вот вроде не зеленый пацан, и конкретно внутри токсичной Фиалки уже бывал, но этот лютый набег стремительно расщепляющегося удовольствия, для моего болеющего хрен пойми чем организма, является таким же внезапным, как ебаный сердечный приступ.

Высвобождающийся из моего нутра энергетический крик на последних секундах срывается. Выходит заглушенным вибрирующим звуком. То ли хрип, то ли стон — непонятно.

Внутри Шмидт я второй раз в жизни, и все же как-то намного острее познаю запретный плод смертного греха, агонию свирепых мук и пик неземного блаженства. Последнее по силе ощущений определенно превосходит первое и второе. Но вместе с тем именно первое и второе являются для него опаснейшим низкооктановым горючим. Детонация неизбежна. Никакой искры не надо. Я пошевелиться стремаюсь.

С-с-сука… С клятвой «дольше пяти минут» я явно поторопился.

Лишь после ряда разбитых хрипами вздохов удается поймать какое-то подобие равновесия. Предчувствие преждевременной кончины никуда не исчезает, но оно хотя бы становится не таким агрессивным. Возвращаясь к тому гребаному времени, которое мне нужно продержаться, даже далеким.

Судя по тому, как трясет Шмидт, ей тоже непросто.

Мать вашу… Мы с ней конвульсируем, словно два нарика в передозе.

Однако… Что я сейчас безмерно ценю в Фиалке — она не пытается соскочить.

В какой-то момент мелькает волнительная догадка, что она осознает тот факт, что внутри нее находится точка опоры, без которой мне сейчас не выстоять.

Блядь… Гоню эту тревожную мысль. Когда же она отказывается уходить, тупо забиваю хер.

— Почему ты остановился? — толкает служанка шепотом.

Неудобный, черт возьми, вопрос.

Вскидывая бровь, одновременно с этим хмурюсь. Смотрю в глаза чародейки с возмущением, которое в пылу отчаянья легче всего выдать.

Ты издеваешься?

Нет, она не издевается. Она действительно не понимает, что происходит. И хорошо.

Вытащить из тела Шмидт член и уйти — последний шанс спасти попранное достоинство. В любом противном случае вскроюсь до нутра. Но я, конечно же, возможностью не пользуюсь.

Губы Фиалки так близко. Смотрю на них и проживаю внутреннюю бурю.

Было бы честно ответить: «Я ворую твое время». Надо же как-то продержаться обещанные «дольше пяти минут». Однако и это я замалчиваю.

Вместо этого, блядь, герой, заявляю:

— В наших отношениях только я решаю, как тебя трахать.

Служанка задыхается и, очевидно, непроизвольно стискивает мой член шелковыми стенками своего влагалища. Это чертово действие заставляет охуенно крутого меня дворнягой скулить.

Шмидт содрогается. Охнув, таращится на меня, как на маньяка.

И все равно после паузы припечатывает:

— У нас нет отношений.

— Мой член внутри тебя, зверушка. Что это, по-твоему? Акт ненависти? — иронизирую со скрипом. — Это сексуальные отношения. Врубаешься?

— Не врубаюсь, — фыркает она. — Не вижу секса в том, что ты просто засунул в мою вагину член. А нет секса — нет отношений.

Резко сжимая пятерней шею Шмидт, вынуждаю ее замолчать. Скривившись, но не от ярости, как это должно быть, кажется, а от кайфа, который неспособен пережить, пылающей рожей к лицу ведьмы подаюсь.

— Берегись, — рычу, испепеляя ее взглядом.

Задрав вверх вторую ногу Фиалки, слегка подбрасываю ее на своем члене. Не успевает она завизжать, впиваюсь в вишневые губы свирепым поцелуем. Она не оказывает сопротивления. Со стоном принимает мой язык. Очутившись в сладком рту служанки, я не просто слетаю с катушек… Я подрываюсь на собственном запале. После этого уже не могу не двигаться. Трахаю Шмидт, поддавшись гребаным животным инстинктам.

Я, блядь, не знаю, кто мы в эти минуты. Я, мать вашу, просто не знаю.

Градус похоти зашкаливает.

В то время как я вдавливаю пальцы в бедра зверушки, она обхватывает мое лицо ладонями. Пока я вбиваюсь шалыми толчками в колдовские недра ее тела, будто пылая в отчаянии, судорожно притягивает меня к себе.

Все это время целуемся, как одержимые. Задыхаясь, мыча и постанывая. Без каких-либо серьезных остановок. Они недопустимы, когда я исступленно натягиваю Фиалку, а она делает все возможное, чтобы я вторгся внутрь нее целиком. Фигурально я проваливаюсь. Впадаю в экстаз, из которого нет выхода. Но я, конечно же, и не желаю его искать.

Секс со Шмидт — эротическая симфония. Она вибрирует в каждом моем мускуле. В каждом органе звенит. В каждой чертовой клетке пульсирует.

Никогда прежде я таким возбуждением не горел. Никогда прежде в таком удовольствии не бился. Никогда прежде так зверски не дрожал.

При этом амплитуда моих движений минимальна. Подаваясь назад, я не выскальзываю из служанки даже на треть. Мне это не нужно. Жалких сантиметров достаточно, чтобы меня выносило в нирвану.

В висках пульс — как ускоренный секундомер. Неистово гремит.

Сколько прошло?

Блядь… Да сколько бы времени ни прошло, я не хочу кончать. Не хочу, потому что после этого все завершится. А я пока не готов отпустить Шмидт.

Это осознание, на хрен, потрясает.

Но, к счастью, сраный ужас быстро рассеивается в хаосе других мыслей.

Ночь Рода продолжается. А я тут, словно ополоумевший дикарь, ебу свою служанку. Думая об этом, я презираю себя. Но ничего не делаю, чтобы тормознуть.

Доносящаяся до нас музыка приводит нервную систему в стрессовое состояние. И вместе с тем отзвуки торжества приносят дополнительное возбуждение.

С-с-сука…

Я не дружу с головой. Долбанутый психопат. Однозначно.

С-с-сука… Фиалка…

Наверное, я слишком много ее целую. Поймав эту мысль, отрываюсь от рта Шмидт. Закрываю его рукой, чтобы не видеть чертовых губ. Служанка не протестует. Начинает лизать мне ладонь, а в какой-то момент и вовсе к ней присасывается.

Прикосновения языка ведьмы — словно удары тока. Каждый чудовищной мощности. Проходят один за другим по всему моему телу.

Как мне при этом спокойно ее трахать? Трахаю неспокойно.

Долблю лоно Шмидт безжалостными толчками и шизею от чувственного трепета, который никакой грубостью не перекрыть.

Фиалка, как истинная ведьма, обладает какой-то уникальной физиологией. Ее влагалище жарче и нежнее, чем у всех, кого я до нее пробовал. А еще внутри нее пиздец как влажно. Так, сука, несмотря на узость, скользко, словно каким-то секретным элексиром намазано. Элексиром, который проникает сквозь поры моей кожи, отравляет мою кровь и поражает дробным тремором мою плоть.

Но дело, безусловно, не только в физиологии девчонки.

Трахая Шмидт, я смотрю в ее черные глаза и вижу там центр своей новой реальности. Реальности, от которой у меня кружится голова, размывается видимость, стопорится дыхание и лезет изнанкой нутро.

— Блядь…

После череды непрекращающихся электрических разрядов сдаюсь — убирая руку, зло набрасываюсь на магнетические губы.

Тело бьет гиперпиретическая лихорадка. Я тупо вою Шмидт в рот. Она сотрясается и… жмется ближе. Не могу не ответить ответным давлением. Мои руки везде — в волосах Фиалки, на ее затылке, на шее, на плечах, на груди, на бедрах… Завладевая ее ртом, я думаю о том, насколько охуенно было бы увидеть вишневую щель ведьмы и то, как в нее входит мой член.

Блядь… Блядь…

Щипая Шмидт за соски, заставляю ее стонать, оттягивая их — визжать и кусаться.

— Тихо… — толкаю сиплым шепотом. — Услышат.

Поймав доверчивый взгляд, снова рукой ей рот зажимаю. Держу так какое-то время, когда понимаю, что нам обоим это нравится. Непрерывно глядя Фиалке в глаза, заряжаю серию энергичных толчков. Она пытается кричать, но моя ладонь заглушает звуки. Все, что слышу — протяжное мычание и глухие стоны.

Сколько там прошло?

Я уже на грани. Балансирую у края. Пот по телу ручьями. С крупной дрожью выходит напряжение, которого внутри моего организма становится чрезвычайно много.

— Я сейчас взорвусь… — хриплю со вздохами.

Грудь уже разрывает. С каждым глотком кислорода на подъем иду, с каждым выходом окислившегося газа сдуваюсь. Промежутки короткие. Захлебываюсь.

Член внутри Шмидт марш выдает. Так пульсирует, что, клянусь, если этот такт положить на ноты, можно изменить электромагнитное поле земли.

Блядь…

— Молчи, — требую от Фиалки, прежде чем соскользнуть ладонью с губ на горячую щеку. — Это мой рот, — заявляю и яростно целую ведьму.

Пожирая ее рот, синхронно вонзаюсь членом в лоно. Застываю только для того, чтобы заглушить крик служанки. Едва она обмякает, принимаюсь крайне быстро, выбивая из ее тела пошлые влажные звуки, трахать. Без передышки. До тех пор, пока не ощущаю, как Шмидт сотрясает мощная волна экстаза. Умом понимаю, что в следующую секунду спазмами по моему музыкальному хрену пойдет. Готовлюсь к этому. И, мать вашу, все равно оказываюсь неготовым.

— Блядь… — сиплю, отрываясь от рта Фиалки.

Оргазм обрушивается, как стихийное бедствие. Противостоять ему невозможно. Я даже застонать неспособен. Межгалактический взрыв разрушает меня до фундамента.

Вытащив член из вагины служанки, проливаю сперму на священную землю предков. Пока тот дергается, истекая семенем, ноги подкашиваются. Падаю на колени, не выпуская из рук девчонку.

Она раньше меня опору находит.

И сразу после этого начинает агрессивным шепотом орать:

— Пусти, придурок! Пусти, говорю!

— Кто тебя держит?! — толкаю тем же буром я, едва удается восстановить дыхание.

Возимся еще пару секунд. Из-за припадочных рывков Шмидт никак не получается распутаться.

— Осторожно, дура, — рычу я. — Не упади задницей в сперму.

— Тебе-то что?! Если и упаду, мой организм твой биологический материал не примет! Слишком сильно тебя ненавижу!

Ума не приложу, какого хера, но это задевает.

— Конечно, не примет. Идиотка, — источаю в ответ голосом, полным ебучего сарказма. — Через задницу, знаешь ли, весьма трудно забеременеть. Хотя, наверное, некоторым зверушкам это по силам. Вдруг ты из их числа?

— Пошел на хрен!!! — орет так же тихо, но при этом настолько разъяренно, что меня выдыхаемым ею жарким воздухом чуть не сносит.

Встаю, когда Шмидт, наконец, отлетает в сторону. С видимым спокойствием привожу себя в порядок. Она занимается тем же. Не смотреть на нее не могу. Да и заткнуться вовремя — тоже.

— Еще бегать за мной будешь, служанка.

— О, Боже мой… Димочка… — икая, ржет ослица. — Тебя в детстве на солнце передержали? Что ты, блин, мелешь? Думай хоть иногда, брильянтовый мой!

— Завтра приходи пораньше. Выебу тебя до работы.

— О-о-о… — заводится ожидаемо пуще прежнего. — Ты свихнулся от счастья, Люцифер?! На десять секунд дольше пяти минут продержался, в себя поверил?! Остынь! Ты все еще посредственность!

— Трахаться будем до работы, потому что я не люблю, когда от тебя воняет хлоркой, — упорно гну я с такой, сука, ебучей уверенностью, что сам от себя охуеваю.

— Я не пользуюсь хлоркой, баран!

— Один хер, воняешь какой-то химией.

Шмидт толкает меня в грудь. Я ловлю ее за локоть. Оттягиваю в сторону и надвигаюсь. В ту же секунду, как сталкиваемся взглядами, замираю.

С-с-сука… Что за напасть?!

Поцеловать ее хочу… Подыхаю.

— Умолять меня будешь, не дам, — заявляет тем временем служанка.

— Завтра чтобы была у меня, — давлю непреклонно.

— Завтра у меня выходной за сегодня, — протягивает ведьма с ехидной улыбочкой.

— Похуй. Придешь.

— Не дождешься.

Мы бы еще долго ругались, если бы не сирена «Скорой помощи».

— Что это? — выдыхает Фиалка испуганно. — Это здесь? В усадьбе???

Я ничего не отвечаю. Не могу.

От лица кровь отливает. Сердце меняет ход работы. Из безумного ритма переходит на одурело-безумный.

— Пойдем, — заключаю, хватая служанку за руку и увлекая за собой в сторону торжества.

Тяжело дыша, практически бежим. Но срывается этот процесс не из-за физической нагрузки. А потому что паника душит.

— Музыка не играет, Дим… Тихо так… Неестественно… — бормочет Шмидт по пути.

Я, конечно же, это тоже заметил. Меня не первая волна озноба накрывает. Но я молчу. Не комментирую, пока не выбегаем к месту, где проходило застолье.

— Блядь… — вот и все, что я выдыхаю, когда вижу, как медики выносят из особняка на носилках тело.