Я все это знаю.

© Дмитрий Фильфиневич

Гроза заканчивается как битва под Ватерлоо.

Моим поражением. Моим прозрением. И моим, сука, уничтожением.

Шмидт садится, с хрен знает откуда взявшейся силой, прикладывает ладонями мне в грудь и удирает.

Все это она, блядь, должна была сделать на старте!

Я пошатываюсь, едва не заваливаюсь на бок, но в конечном итоге, несмотря на ощущение абсолютной физической и психологической разбитости, на автопилоте ловлю равновесие. Подтягивая штаны, заправляю член.

Поднимаю трясущиеся руки к лицу. Хочу растереть ладонями стянутые напряжением мускулы. Но, опустив взгляд, вижу на них кровь и застываю.

По позвоночному столбу сбегает колючая дрожь. Последняя волна электричества. Все. Обесточен.

Руки падают и повисают вдоль тела. Стоя на коленях, качаюсь. Безотчетно отвешиваю нижнюю челюсть и раздуваю ноздри — тяну разряженный воздух ртом и носом одновременно. Легкие забивает влажными ядовитыми парами. Переработка этой гребаной смеси вызывает ожидаемые трудности. На выходе с хрипом часть нутра выдыхаю.

Я давно ненавижу дождь. Но сегодня у этой ненависти появляются реальные причины.

Что это, мать вашу, такое было? Что сейчас произошло?

Не то чтобы я не понимаю… Я, признаться, в полном, сука, безграничном и деструктивном ахуе.

Я, мать вашу, целовал Шмидт. Дьявол знает, что за демон в меня вселился, но я над ее телом подыхал. Жрал ее, как падальщик. Поклонялся ей как божеству. Я, блядь, лишил ее девственности.

Столько открытий, столько необъяснимых чувств, столько запредельных ощущений… Откуда? За что?! Какого, мать вашу, черта?!

Включившийся в работу мозг пытается спросить с меня за то, что творило во время его ретроградного, сука, помутнения тело. Нехило? На хер его шлю!

Поднимаюсь с колен, но устойчивости этот рывок мне не прибавляет. Пошатываясь, беру курс на коттедж. Шагаю в умеренном темпе, а дышу так, словно кросс бегу. Непродуктивно расходую вдыхаемый воздух, от него ведь, мать вашу, так тошнит.

Барабанный бой за грудиной не стихает. Разыгрывается финальный траурный марш. Пытаюсь навязать себе, что все не так критично, как кажется. На фронте без перемен. Война не закончена. Ничего не изменится. Просплюсь и буду в порядке. Но бой за грудиной нарастает.

Спотыкаясь, террасу прохожу. В потемках поднимаюсь на второй этаж. Добравшись до спальни, без остановок ее пересекаю, чтобы зайти в ванную. Там додумываюсь свет врубить. Поймав в зеркале одичавшую версию себя, резко отворачиваюсь. Надсадно дыша, к унитазу рвусь. Спускаю штаны, невольно оцениваю окровавленный член. Помимо багровых разводов на животе и стволе, измазана вся, сука, шляпа — красная жидкость на головке и под крайней плотью. Даже если бы я вслепую не понял, что целку рву, доказательств, мать их, предостаточно.

Не выдержав давления на мозги, тянусь и зло бью по выключателю. Тягостно перевожу дыхание — звучу при этом как чудовище. Чудовище, которое пытается тупо, блядь, поссать, не забрызгав мочой уборную. Насколько успешно у него это получается? Хрен знает. Больше свет включать не решаюсь.

Лишь вымыв руки после туалета, вспоминая, что не выполнил ту же процедуру до того, как взял в руки член.

С-с-сука…

Запускаю ладони под мышки. Продолжая дрожать, возвращаюсь в спальню. Заваливаюсь на кровать, не разбирая постель. Свернувшись на боку, крепко зажмуриваюсь.

«Я лишил служанку девственности…» — пульсирует в распухшем мозгу.

Да, блядь, я лишил ее девственности в каком-то неадекватном состоянии. Будучи кем-то другим. Не собой! Но именно я не могу перестать об этом думать.

Если бы я только мог забыть… Как набросился на Шмидт… Как она замерла… Как впервые мне не сопротивлялась… Как сама целовала, добровольно прикасалась, раздвинула передо мной ноги… Бля-я-адь… Как она ощущалась… Господи… Погибель, которой я не мог избежать… Как отчаянно она хватала воздух… Как меня, сука, бомбило… Как беспомощно она смотрела… Для нее я тоже был кем-то другим… Я был всем… Я был главным.

В последнем и застрял корень проблемы. Определенно.

Мне на хрен это не нужно! Это все!!! На хрен!!!

Даже копаться во всем этом не хочу. Не хочу!

Забыть. Забыть. Забыть.

Сука, как же меня лихорадит. Трясет так, что зубы стучат. Со стоном передвигаюсь по кровати, просто потому что не могу сохранять неподвижность.

Сколько так мечусь? Черт знает!

В какой-то момент вроде как засыпаю, но этот сон ощущается как бред.

— Фиалка… Фиалка… Фиалка…

Лица не различить. Но это она.

Ее глаза вытягивают из меня душу. Ее запах — наркотик, выжигает мою слизистую. Ее губы — вкус моей одержимости. Ее соски — вишни. А еще… У нее на лобке волосы, а между половых губ мед.

Я все это знаю. Чувствовал. Пробовал.

Любил.

Просыпаюсь, как с бодуна. Дурной сон мгновенно забывается. Башка трещит, тело тяжелое, сердце на повышенных оборотах работает. Весь мокрый от пота. И грязный, словно псина, которая всю ночь носилась и валялась по болотам. Еще и горло дерет, будто завывал там на полную катушку. Сука, собака Баскервилей.

На часах одиннадцать сорок восемь.

«Шмидт уже должна быть в коттедже…» — едва эта мысль мелькает, скорость физиологических процессов в моем организме начинает расти с геометрической прогрессией.

Чердак трясет с аварийной силой, когда подрываюсь на ноги и иду в душ. Мимо зеркала с опущенной головой прохожу. Но когда стаскиваю штаны и трусы, снова на следы вчерашнего безумия натыкаюсь.

Желудок сжимается. По животу волнами спазмы идут. Дышать становится тяжело. Только сейчас обнаруживаю, что в груди осталась пресловутая воронка.

После душа значительно лучше себя чувствую.

Пока бреюсь, сушу волосы, занимаюсь другими косметическими процедурами и одеваюсь, принимаю важнейшее решение.

Вести себя так, словно ничего экстраординарного не случилось.

Да, перемкнуло на пике ярости. Ну и че? Это просто секс.

Однако… Сбегая вниз по лестнице, чувствую безумное волнение. Аж дыхание перехватывает. По всему телу распространяется уже знакомый судорожный жар. С ног не валит, конечно. Но разбалансировку я ощущаю мгновенно.

На первом этаже меня ждет ебучее разочарование.

В доме и даже на гребаной террасе сияет кристальная чистота, но самой Шмидт нигде нет.

Что, если она уволилась?

Ну и похрен. Пошла она на хуй!

Решил — думать забыл.

Но в одиночку спокойно, сука, не сидится. Глаз дергается, когда ногам идти не даю.

Делаю заказ из местной забегаловки, сзываю пацанов. Тоха и Прокурор охотно принимают клич. Едва эти гады съезжаются, сходу становится веселее. Жрем пиццу, лакаем пиво, играем в плойку[1]. В голове ни одной мысли о прошлой ночи!

— Я чумовое рыбное место нарыл, — сообщает между тем Тоха, когда на очередном старте виртуальной гонки стоим. — Едем вечером. Выгуляем хвосты.

Обратный отчет заканчивается, я вырываюсь вперед.

— Торчу от твоих метафор, — глумится Прокурор с самой серьезной рожей, въезжая мне в боковину. — Рыбу на хвост знаешь кто ловил?

— Ебаный волк! — рявкаю я, выруливая с обочины. — И закончилась эта ловля архихерово!

— Че за чухня? — хмурится Тоха. — Это из какого-то фильма?

— Это сказка, лось. Народная. Тебе не читали, — бухчу я, кривляясь. — В «Камасутре» такого раздела нет.

— Ну и завали свою шкатулку, принцесса, пока я твой жемчуг не пересчитал.

— Сам завали, — отражаю я. — Урод. Я из-за тебя отстаю. Заканчивай звездеть!

— От урода слышу. Думаешь, челку, как Карлсон, начесал, ебуче интересный стал?

— Мне и телкам нравится. А на твое мнение всем положить.

— Всем — это кому?

— Всем — это всем.

— Ты, бля… Давай допиливай конкретнее.

Толкаемся не только в реале, но и в игре. Выкатываю Шатохину фак, когда моя тачка улетает в кювет.

— Харэ, клоуны, успокойтесь, — тормозит нас Прокурор, успешно финишируя. Отбросив джойстик, берет с журнального столика пиво и поворачивается к Тохе. — Че там за рыбное место? Есть клевые девчонки?

— Не просто клевые. Опытные. Сначала танцы. Реально охуенный стрип! Член воет. А потом башляешь кассу, любая из выступающих блядерин твоя. Что хочешь сделает! С чувством, с толком, с расстановкой.

— Так это бордель, что ли? — фыркаю я.

— Ну типа того, и че? Я дерьмо не рекомендую. Если говорю, что зачетные чиксы — значит, зачетные. Все по люксу, отвечаю.

— Нет уж, я пас.

— Чистюля пас. Какая неожиданность! Ну и сиди тут, дуй на свисток.

— Че это я буду дуть? Один звонок, и у меня вагина с доставкой на дом.

— Устроился, королевич, — цедит Прокурор. — Твой дом и есть бордель, если ты не заметил, парнокопытное.

— От парнокопытного слышу. Смотри, кстати, чтобы за тобой маман в этот дом терпимости на машине с мигалкой не примчалась. Она-то за твой писюн переживает больше, чем я за свой.

На пару с Тохой ржем и пятуху разбиваем.

Прокурор, естественно, юмор не поддерживает:

— Уебище.

В этот момент открывается парадная дверь, и в дом входит нагруженная картонными коробками служанка.

Мой хохот резко падает на ноль. Внутри все обрывается и кубарем вниз летит. С трудом сглатываю. Кажется, вязкая слюна после этого с какой-то нереальной медлительностью по глотке стекает.

Прокашливаюсь, съезжаю ниже по дивану, прочесываю затылком спинку и с самым беззаботным видом водружаю ноги на столик.

Шмидт опускает картон на пол и с выразительно-ошарашенным видом смотрит на нашу троицу.

Пока она взращивает в себе смелость и переводит взгляд на меня, я сам прилагаю чертовы усилия, чтобы нацепить на рожу ухмылку.

Служанка краснеет.

И да, чисто для справки, она по-прежнему мне не нравится. Вообще никак. Но когда я ее вижу, в мою грудину вкручивается победитовое сверло. Скачущее по всему периметру сердце с маниакальной беспечностью на него насаживается.

За жалкие секунды я весь потею. Чувствую, как капли собираются на висках. И как, сука, вмиг срывается мое дыхание.

Чертова ведьма! Что за гребаный ад она мне тут устраивает?

Один, мать вашу, взгляд, и я вспоминаю все, что скрыто за этой блядской униформой. Ебучий случай! О том, как целовал служанку. И, конечно же… О том, как я ее трахал.

Я хочу повторения.

Настолько, что… Не будь здесь парней, не знаю, не кинулся ли я бы на нее снова.

С-с-сука…

Это очень-очень хреново. Долбаная шиза.

Сегодня я при своем уме, разве нет? Что, мать вашу, происходит?!

— Привет, — здоровается со Шмидт Тоха.

— Привет, — быстро отзывается она и линяет в сторону своей каморы.

Только я спокойно дыхание перевожу, Шатохин забивает мне в грудачину новый гвоздь.

— Спишь с ней?

— Ты долбанулся, что ли?! — крайнюю степень возмущения выдаю, потому как проницательный, мать его, ирод с первой подачи в уязвимую область попал. — Разуй глаза. Она страшная, — выбиваю по слогам. — И что самое главное — она в моем доме прислуга.

Заставляю себя помнить об этом.

Но… По факту, несмотря на все мои принципы, Лия Шмидт уже вторглась в мою жизнь. И, очевидно, прямо сейчас из-за того, что мы сделали вчера, Вселенная терпит гребаную катастрофу. Ведь меня тянет к Шмидт пуще прежнего. С бешеной, мать вашу, силой.

— М-да… — выдает Тоха глубокомысленно. Смерив меня бесяче-снисходительным взглядом, добавляет: — Можешь не выкручиваться.

— Ты сдал себя с потрохами, — поддерживает мудака Прокурор.

— Ну ты хуй! Всем хуям хуй! Ломал у панды целку? — стартует стеб от ебливого. — Рассказывай, как живой остался?

Гостиную заполняет гребаный хохот.

— На хрен пошли! Оба!

[1] Здесь: плойка — игровая приставка Sony PlayStation.