Думала, сможешь меня обойти?

© Дмитрий Фильфиневич

Да, блядь. Да.

Цирк продолжается.

Я, граф Дмитрий Эдуардович Фильфиневич, пробираюсь в комнату своей чертовой служанки. Падение достоинства ниже земной оси. Корежащий душу уровень кринжа.

«Никто об этом не узнает», — убеждаю себя.

Толкнув болтающиеся на ветру створки, перемахиваю через подоконник.

Я здесь. Я на месте. Я, черт возьми, реально шагнул за черту!

Останавливаюсь, чтобы глаза привыкли к устоявшейся в спальне темноте.

Сколько Шмидт здесь? Третью неделю? А воздух уже отравлен ею.

На первом же вдохе задыхаюсь.

Глаза еще ничего не видят, однако воображение перехватывает инициативу. Тело прошибает током, едва допускаю мысль, что поймаю свою зверушку в постели.

И все. После диких разрядов меня начинает колотить непрерывно.

С улицы доносятся раскаты грома. В любой другой момент я бы разозлился, что не додумался взять с собой зонтик. Не терплю запах дождя на теле. Не выношу ощущение грязной, собранной со всего мира влаги. Но в данный момент… Мне похер на то, как я буду возвращаться.

Тяжелый выдох. Надсадный вдох.

Сердце высаживает ворота в преисподнюю.

Каждое новое наполнение и очередное освобождение легких сопровождаются влажным хрипом. Дышать сложнее, чем при двухстороннем воспалении. Если бы в помещении находились какие-то звуковые датчики, меня бы уже засекли.

Терморегуляция, судя по пылающей коже и выступившим на лбу каплям, тоже сбита к чертям. Пока шагаю в сторону показавшейся во мраке кровати, влажными становятся спина и ладони.

БАМ!!! Сверхмощный удар сердца. Одуряющий. Убийственный. После него только писк в ушах остается. Кардиограмма рисует длинную прямую. А все лишь потому, что мое зрение высвечивает очертание тела служанки.

Она накрыта с головой. Ни сантиметра голой кожи. Даже блядские косы спрятаны. Но мой биологический мотор берет разгон на фатальный темп.

Сжимаю челюсти, и все равно пропускаю сдавленный ржавый стон.

Да сколько можно сходить с ума?!

Злюсь. Как же я, мать вашу, злюсь!

Агрессивный рывок. Колено на кровать. Пальцы под край одеяла. С приглушенным и вибрирующим от нервов зловещим смехом сдергиваю со зверушки защиту.

Сдергиваю и застываю. Глаза ощутимо кровью наливаются. Жжет адово. Буквально выпаливает.

С-с-сука… Шмидт нет!

Вместо нее под одеялом две продолговатые подушки. Лишившись самообладания, в бессилии колочу их кулаками. И в конце концов разбрасываю по спальне.

Дебил. Идиот. Олень.

Я реально рассчитывал, что хитрая ведьма, зная о том, что я приду, откроет мне окно и в ожидании наказания ляжет в постель?!

Нет, я не дебил. Дебилище!!!

Выскакиваю из дома прислуги. Как угорелый обходными путями к своему коттеджу несусь. Накрапывающий дождь с каждой чертовой секундой набирает силы. Я промокаю, несмотря на то, что всю дорогу бегу. По телу толпами мурашки шастают. От них меня передергивает, едва наизнанку не выворачиваюсь.

Под давлением этих ощущений крепнет очаг ярости. Она делает новый виток. Посягает на вершины, о существовании которых я не ведал до сегодняшнего дня.

Через парадную дверь не вхожу — там заготовлен сюрприз для зверушки. Врываюсь в коттедж через задний двор. Врываюсь и замираю. Сквозь разбивающий виски пульс прислушиваюсь к звенящей тишине.

Шаг, второй… Бездыханно крадусь по гостиной.

Нащупываю в кармане брюк фонарик. Медленно его вынимаю и, так же плавно поднимая, направляю тонкий луч света на главный вход. Едва дверь отходит от рамы, резко врубаю полную мощность. Ослепленная этим заревом служанка в тот же миг совершает ответный рывок. Только броситься на меня дрянь не успевает. Два шага по целлофану, которым я предусмотрительно обтянул прихожую, и Шмидт, замерев, принимает обрушивающиеся ей на голову литры крови.

Глядя на разворачивающийся спектакль, я и сам застываю.

Несколько чертовых секунд не могу ни пошевелиться, ни слова вымолвить.

Выцепив кровавую фобию Шмидт, целенаправленно к этому представлению шел, но не подозревал, что зрелище окажется настолько потрясающим.

— Какого черта ты прискакала, зверушка? — высекаю гневно. — Думала, сможешь меня обойти?

Она вздрагивает. Вздрагивает так сильно, что мне на секунду становится страшно. За нее.

Что за дерьмо?

Это тонкая паутина чувств, в которой я сам путаюсь и залипаю.

На хрен. На хрен. На хрен!

Гоню жалость, или что там еще, сворой адских псов. Шмидт моего сострадания не заслуживает.

А у тебя оно есть?

Я не знаю. Я уже ничего не понимаю!

Служанку продолжает ломать. И меня, как ни злюсь, вместе с ней. Растирая глаза, в попытках совершить вдох долбаная зверушка всхлипывает и… В моем паскудном сердце вновь что-то ломается. Кажется, словно из слаженного механизма выскакивает какая-то мелкая, но крайне острая деталь. Врезается в чувствительную часть плоти, она вызывает сумасшедший очаг боли. Боли, от которой я готов кричать.

Откинув фонарик, с гремящим нутром шагаю к Шмидт.

«Просто не хочу, чтобы она отключилась…» — убеждаю себя впопыхах.

И замираю.

Потому как служанка срывается с места. Несется на меня. Готовясь к драке, на автомате ухожу в сторону. Но долбанутая траекторию не меняет. На безумной скорости мимо меня пролетает. Через раздвинутые двери выскакивает на террасу. Ее поливает дождь и освещает молния. Но она и на это не реагирует. Лишь раз вздрогнув от рассекшего ночь грома, на том же разбеге прыгает в бассейн.

Едва Шмидт скрывается под водой, я, пользуясь временным одиночеством, натужно перевожу дыхание. Грудь так раздувает, что ребра трещат. Пока назад опадает, в глазах возникает жжение.

Часто моргая, спешно пытаюсь прийти в себя.

С-с-сука… Я ненавижу дождь. Но я выхожу под падающие с неба струи, чтобы встретить выныривающую из-под толщи порозовевшей воды Шмидт.

— Ты гребаная скотина!! — горланит истеричнее, чем обычно.

Ее трясет. Голос рвется. По мокрому лицу стекает не только дождь, но и краска со сверкающих яростью глаз. Кое-где на лице въелась кровь. Волосы и вовсе кажутся полностью ею пропитанными. Такой чумазой я зверушку еще не видел, но именно сейчас она завораживает. Завораживает, как нечто аномальное.

Мерцающие над ее головой молнии придают образу ту роковую мистичность, которая меня триггерит с дня нашего сраного знакомства.

Фиалка.

Сердце в коме. Это прессинг лежачего. Опорный огонь и прострел за грудиной. Ощущается так, словно за ребра настоящий разряд влетает. Ушедшая в отказ мышца оживает. Каким-то безумным и абсолютно, мать вашу, чужеродным ритмом заходится. Открываются шлюзы. Валят из закромов непонятные чувства. Да такие мощные, что тело судорогами бьет, и ноги подкашиваются. С огромным трудом сохраняю неподвижность.

Стискиваю челюсти, сжимаю кулаки, напрягаю каждый дрожащий мускул. Во всем такую силу проявляю, что кажется, треснут кости.

Новый ослепляющий раскат грома, и вдруг перед глазами возникает странный мираж.

Сплетенные обнаженные тела. Мужчина и женщина. Лишенный четкости кадр.

Всего сотрясает, когда это «вижу». Мотнув головой, прогоняю марево.

Сука, я, что ли, реально тронулся?

Что за херь? Ведь я даже не под градусом!

— Ты меня слышишь, чертов ты душегуб?! — прорезается в подернутое поволокой сознание визгливый голос служанки.

Смотрю на нее и понимаю, что от ударов за грудиной уже терплю физическую боль.

Это последствия глубокой и многогранной эмоциональной связи.

Так откуда она?!

— Вылезай из воды, — рявкаю на зверушку разъяренно.

— А то что?! — протестует она.

И дрожит при этом так, что аж зубы клацают.

— Вылезай из воды, блядь! — снова горланю ей.

Не в состоянии адекватно объяснять, что в грозу находиться в бассейне опасно.

— О, простите окаянную, Владыка, что посмела загрязнить вашу купель!

По мне льет, а я стою. Стою и не могу пошевелиться.

Я ненавижу… Ненавижу дождь!

— Шмидт! Ты, на хрен, уволена! — выталкиваю, задействовав не только весь своей гнев, но и другие агрессивные чувства.

Это срабатывает.

— Что?! За что?! Ты не можешь меня уволить, Фильфиневич! Только не ты!

Сверкнув глазюками, служанка бойко рассекает воду, чтобы подплыть к лестнице.

«Только не ты!»

Ума не приложу, отчего эта фраза так пригружает. Ширяет непонятными эмоциями. Эмоциями, которых я хочу избежать.

Разворачиваюсь, чтобы зайти в дом.

Делаю шаг и краем глаза замечаю, как звезданутая дракониха швыряет мне в спину металлический стул.

Едва успеваю уйти в сторону!

Предмет мебели пролетает мимо и с дребезжащим грохотом приземляется в углу террасы.

— Ты, блядь, совсем ебанутая?! — ору я, обернувшись.

Но зверушке похер. Мокрая уродливая мышь уже подхватывает второй стул и без каких-либо сантиментов бросает его мне в грудь.

Это больно. Но дело, естественно, не в голой физике. Психологически срываюсь с цепи.

Прокричав матерный лозунг, бросаюсь на Шмидт.

Она дура дурой, но старается спрятаться — забегает за тяжелый стеклянный стол. Только для меня больше нет преград. Хватаюсь за край столешницы и с ревом переворачиваю махину.

Не знаю, как служанка успевает отскочить.

В тот миг мне реально похрен.

К грохоту металла добавляется звон бьющегося стекла. Это возбуждает слуховые рецепторы и воспаляет до предела нервы.

Мои и Шмидт.

И с той секунды стартует, мать вашу, реальный погром.

Зверушка запускает в меня декоративными светильниками. Я пуляю в ее сторону керамическими горшками. Плевать на растения. Моему врагу, увы, тоже. Пригнувшись, пока туя над головой свистит, Шмидт следом за мной на тяжелую артиллерию переходит. Сучка мало того что мелочь юркая, так еще и тварь беспощадная. Мне то и дело прилетает в баштан. Через три ее атаки лава сочится с брови и со скулы.

А еще этот проклятый дождь! Хлещет по раскаленной коже!

Когда кинутый мной горшок задевает плечо Шмидт, испытываю двойственные чувства. С бешеным удовлетворением все понятно без вопросов. А что же в груди сжимается, так что душа расчехляется?

С-с-сука… Как меня задрали эти ощущения!

Благо служанка швыряет свой горшок. Мне прилетает в лоб, и все волшебным образом проходит.

Ненавижу ее! Ненавижу дождь!

Разразившись благим матом, с трудом подрываю с плитки самый большой прямоугольный желоб.

Битва Титанов, мать вашу!

— Держись, Шмидт!

Совершить бросок не успеваю. Моя зверушка, испугавшись, удирает.

— Куда, бля?!

Конечно же, бегу за дрянью. Роняю себе на ногу горшок, ору, матерюсь и бегу.

Служанка петляет, как спецназовец.

Через дождевую стену, через чигири, через разоренную землю меня ведет. На адреналине по грунтовому месиву проношусь. Грязюка рубит по ногам, долетает брызгами до спины и хлещет по голове, а мне очешуительно монописуально.

Настигнув Шмидт, хватаю ее руку, едва не вывернув ту из плечевого сустава. Она разворачивается и сходу лупит меня ладонью по роже. Я рычу зверем и со всей дури ее встряхиваю — чудом голову не отрываю.

Служанка изворачивается и вновь трескает меня по щекам. С обеих, сука, рук.

— Пошел на фиг, Люцифер! Провались! Сгинь!

Я не отвечаю. Внутри меня такая ярость бурлит, что на слова резерва не хватает. Все, что произвожу — это неразборчивый крик.

А дождь-то тем временем продолжает сечь тело!

Не желая выпускать Шмидт, до последнего с ней сражаюсь. Пока при очередном ударе грома не поскальзываемся. Падаю и служанку за собой тяну. Быстро подминаю, лишь бы не смогла уйти.

И снова эта чехарда накрывает… Включаются гребаные чувства!

Я резко цепенею.

Смотрю на извивающуюся в болоте Шмидт. Она вся в грязи, крови и мерзком дожде. А мне однохуйственно. Я понимаю, что край. Мой организм штурмуют свирепые желания, которым я не нахожу определения, но которые я должен закрыть незамедлительно.

Зачерпнув кистью ком раскисшей земли, зверушка впечатывает его мне в ухо и с остервенением растирает грязюку по роже. Перехватываю чертовы руки, пережимаю запястья, бросаю ей за голову, притискиваю… Всем телом трамбую Шмидт в грязь.

В этот миг кажется, словно меня раздирает на куски. А я ведь хочу порвать в клочья служанку.

И…

Я не знаю, не знаю, не знаю, как это происходит… Я напираю и обрушиваю весь свой гнев на ее рот.