Я ее проучу. Подчиню. Сломаю. Воли лишу.

© Дмитрий Фильфиневич

Все больше моя жизнь походит на ебаный цирк. Цирк, в котором я, сука, с азартом выступаю.

Не могу остановиться.

Я подсел. Люто. Сражаясь со звезданутой служанкой, получаю извращенный кайф. Вошел, блядь, во вкус. Вижу ее, уничтожить желаю. Когда же Шмидт нет рядом, еще сильнее шатает. Все нутро зудит от маниакальной потребности найти гадину и сделать ей больно.

Уже можно ставить заключение, что я нездоров психически?

У служанки выходной, а я бешусь.

Какого хера? Она устала, что ли?

— Эй, удод! — орет мне на ухо Тоха, перекрывая шум прибоя, крики чаек и выплевываемую динамиками пляжного бара попсню. — Ты где завис?

Все ждут привычной клоунады. Шатохин в этом деле мой главный напарник. Если я подкисаю, не с кем разыгрывать партию. Остальная братва обычно подключается в процессе.

А я не знаю, что им рассказывать, если сам в этот момент вспоминаю, как купались со Шмидт в пруду. Или как мчались вдвоем на велике.

На велике по подземелью, блядь!

Нет, таким делиться с пацанами я точно не готов.

Как она визжала… А как пахла… Аэронаркотик! Изгрыз ее, где только мог. Эта девчонка ощущалась иначе, чем все остальные. Она была совсем другой. Между ней и остальной массой female есть колоссальная разница. А в чем именно эта чертова разница заключается, я сказать не мог.

С-с-сука… Да что со мной?!

Все, на хрен, хватит! Еще я не мозолил мозги мыслями о какой-то служанке!

Смерив Тоху ленивым взглядом, умышленно выказываю лосю пренебрежение.

— Ваше присутствие, сударь, утомляет. Подите прочь.

— Сам поди, шевалье. В короткое сексуальное путешествие.

— Попрошу, гад! Я граф.

— Ах, простите мне мою, кибенемат, необразованность!

— Какая интеллигентная беседа, сук, — ржет с нас Чара.

— Высокие отношения, — выписывает в свою очередь Прокурор.

Фильтруем базар, потому что с нами малыха Бойки. Бойка — близкий кореш. В данном случае речь не про фамилию, а про кликуху. Точнее — не совсем про фамилию. Бойка — позывной Кирилла Бойко. Он один из пятерки. В начале этого года отвалился от нашей звездной компашки. Отвалился неожиданно. В двадцать лет вдруг женился на своей сводной сестре и заделался семейным человеком. Теперь если видимся, то в основном, как сегодня, со всем составом Бойко.

Останавливая взгляд на этом составе — Кире, Варе и лежащей в коляске Нюте — в который раз недоумеваю, что можно вот так вот, ни с того ни с сего, в столь молодом возрасте втрескаться. Нет, Варя, конечно, красотка, но разве этого достаточно, чтобы сделать свой главный жизненный выбор? Как они поняли, что это навсегда?

Варя ест мороженое и периодически дает его Киру. Лижут один рожок на двоих и целуются, даже не задумываясь, что это, блин, крайне негигиенично. Но с этим еще ясно-понятно, не все, как я, сознательные. Смущает откровенное проявление чувств. При том, что в прошлом я неоднократно видел Бойку в процессе траха. Но то другое. Плотское не конфузит. Чувство неловкости вызывает именно демонстрация любви.

Окей, короче. Не мое дело.

Служанка мне вчера что сказала? Что займется каким-то таким расследованием в моей, сука, усадьбе. Про подземелье все хочет знать. И еще одна из гребаных картин ей покоя не дает. Меня в подельники метит.

Ну, по крайней мере, подбивала спросить у матери про наши родовые катакомбы.

Я сказал: «Ни хуя!». Чисто из чувства протеста.

Почему я должен для нее что-то выяснять? Кто она такая, блядь?!

— Второй час Владыка перед зеркалом вертится, — всплывает какого-то хера, как под конец субботы с притворным сочувствием троллила сучка. — Нечего надеть?

— Рот закрой, — отрезал я.

Однако зверушка, что уже неудивительно, успокаиваться не собиралась.

— Она носит все лучшее сразу. Туфли, платья, шелка и стразы, чтобы шаловливый твой разум не влюбился в другую заразу [1] … — запела чушка, продолжая натирать полы.

— Угомони таланты, сказал, — снова на нее прикрикнул.

— Уже и петь нельзя? — с этим вопросом невинные глазки состроила. — Хозяин не в духе?

— Держись подальше!

Не в духе! До сих пор, блядь, не в духе!

Мне скучно. Без долбанутой служанки скучно.

Говорю же, подсел на войну со стервой. Без этой дуры жизнь не жизнь, а зеленая тоска.

Закинув мне лапу на плечо, Тоха пытается объять необъятное. Терплю, когда, наваливаясь, трясет. Даже удушающий захват игнорю. Пока этот чмошник не лезет к волосам. Резко пресекаю рвение растрепать мне гриву.

— Матом тебя прошу, испарись, — пробиваю идиота в грудь.

Он, конечно же, отражает удар — засаживает кулаком мне в плечо. Все это сопровождается завуалированными ругательствами и безудержным смехом. Толкаемся, пока в воде не оказываемся.

— У меня мобила в кармане, дебил, — предупреждаю я.

— Водонепроницаемая.

— Это не значит, что я планирую проводить испытания бренда.

Только это говорю, Шатохин наваливается, и мы оказываемся под толщей воды.

Остальные дебилы, включая лизуна мороженого, присоединяются к заплыву. Едва показываем головы над уровнем моря, бросаемся в рейд наперегонки. Побеждает, как это часто бывает, Прокурор — у Халка гребки двухметровые. За что мы его толпой и топим.

— Гондоны, — разъярятся тот, отплевываясь. — Самого мелкого калибра!

Всем легионом ржем.

— Среди нас нет того, кого может задеть твоя блядская шутка, — напоминает Бойка снисходительно.

А я с мимикой Эйса Вентуры[2] и его же голосом добавляю:

— Мы все под Чернобылем грибы собирали.

После этого следует полный разнос. Хохотом, как громом, все море накрываем. Нептун, мать вашу, просыпается.

Что чуть позже подтверждает Бойкина Варя:

— Вы так гоготали, что все купающиеся на вас зависли. Что там такого смешного было?

— Эта тайна покрыта мраком, — протягиваю я загробным тоном. Склоняясь к ней, резко выдаю: — Бу!

После того, как Варя вздрагивает, конечно, смеюсь.

— Осторожно, граф. Это моя жена, — отбивает жену Бойка.

— Ну что сказать, ну что сказать?.. — кривляюсь я. — По-моему, Центурион всегда сама за себя постоять могла, — воскрешаю старое прозвище Вари.

— Это не значит, что я буду ждать, пока она тебе по кумполу настучит.

— Кумпол не трогать! — возмущаюсь превентивно. — Повадились всякие ироды мой святой образ портить…

Бойки уходят купаться, а на нас оставляют дочку. Та, выждав минут пять, начинает вошкаться. Малыха совсем крошечная — месяца три-четыре. Естественно, никто из нас, кроме Чары, который тоже, как назло, куда-то свинтил, не имеет понятия, как взять эту мелочь на руки. Как дебилы смотрим втроем в люльку.

— Просто качай долбаную коляску, — выписывает бесценный совет Прокурор.

— Я, блин, качаю, — отрезаю раздраженно.

Не просто качаю. Буквально трясу. Для четкости выполнения трюка даже задницу с шезлонга подрываю.

— Почему тогда она продолжает кряхтеть? — хмуро озвучивает мою же мысль Прокурор.

— Ты дебилище! Она не кряхтит, — тянет за мелочь мазу Тоха. — Это что-то на младенческом. Возможно, даже позитивный вайб.

— Не похоже, чтобы она была довольна, — все больше нервничаю я. — Сморщила нос, и все лицо, глянь, как покраснело… Бля… Что, если она сейчас закричит? — предполагаю встревоженно.

— Ну, закричит и закричит, — пожимает плечами Тоха. — Дети часто ревут.

— Может, ей жарко, — предполагает Прокурор. — Дай ей воды.

— Ты идиот? Как я это сделаю? А если она захлебнется? — выпаливаю, пребывая в ужасе от перспективы. — Лучше я попробую ее взять на руки.

Едва это говорю, два неандертальца — Тоха и Прокурор — в панике на ноги подрываются.

— Ты дебил?! — орет первый.

— Не вздумай ее трогать! — добавляет второй.

Сидящая рядом тетка над нами откровенно ржет.

— Ничего страшного не случится. Ваша девочка уже головку держит, — успокаивает она нашу одичалую троицу.

Нюта выдает несколько громких звуков, которые напоминают стартовые ноты сирены. Я без промедления ныряю под козырек коляски. Оценив объект с головы до ног, просовываю ладони малыхе под руки и вынимаю ее из люльки.

С опаской на расстоянии ребенка держу.

Делаю круг, вращаясь с Нютой вокруг своей оси. Прокурор с Тохой не дышат. Тетка снова хохочет.

— Прижмите малышку к груди, — выписывает она новую дельную рекомендацию.

Только я это делаю, Бойкина дочка довольно улыбается.

Важно отсвечиваю эту эмоции.

— Видали? — свищу парнокопытным. — А она милая. Вся такая розовая. И пахнет хорошо. Ангелок.

В этот момент Нюта поджимает ноги ближе к животу и с громкими «фанфарами» надувает подгузник экскрементами.

— Гребаный единорог! — ругаюсь я в потрясении.

Тоха, хватаясь за свое плоское пузо, складывается пополам. Прокурор с ним на пару ржет, но при этом еще и орет:

— Только не урони ее, чистюля! Только не урони!

— Да держу я! Держу! Держу, как бомбу! Черт! — горланю в ответ.

Всех спасает прибывший с коктейлями Чара. Он, конечно, тоже гогочет, но, быстро сориентировавшись, оставляет свои стаканы на столике и забирает у меня ребенка.

Я иду в уборную, чтобы вымыть руки с мылом. Дебилоиды догадываются о причинах и на весь пляж это, суки, комментируют.

Вечером собираемся у меня огромной толпой. И вот вроде бы все есть — доступные чиксы, музыка, бухло. А я не могу расслабиться. Какое-то ебучее чувство не позволяет полноценно веселиться, хоть напоказ я и играю — мол, все неизменно.

Что еще мне делать? Не жаловаться же. Как я выплесну этот стрем? Хочу жахнуть свою страшную служанку? Да ну на хуй!

— Мне нужно ведро крови, — извещаю Шатохина, когда клеммы уже прилично залиты алкашкой.

— Что? — удивляется тот. — На черта?

— Хочу зверушку напугать.

— А смысл? Ты себя слышишь? Зачем ты ее кошмаришь?

Я краснею. Адски сильно и чрезвычайно палевно.

Пульс мгновенно подскакивает до смертельных позиций.

— Потому что она бесит, — скриплю с ненавистью.

— Так уволь ее. В чем проблема?

— Это слишком просто. Хочу вдоволь наиздеваться.

— Больные фантазии? — пьяно хмыкает Шатохин. — Знаешь, симптомы не очень. Чара говорит…

— Да похер, что он говорит! Это просто игра! — заверяю я уперто. — Найди мне кровь. И никому об этом ни слова. Даже Прокурору.

— Как скажешь, урод.

— Сам урод, — отражаю беззлобно. — Парнокопытный. Лось, блин.

— А ты олень. Смешарики в деле.

— Да пошел ты!

Всю ночь полощу отравленный организм спиртом. И все равно продолжаю думать о Шмидт. Какие-то тупые выводы о ней делаю. И, естественно, строю планы мести.

Ни отца, ни матери у зверушки нет. Друзей, я убежден, тоже. Ебарь, если рассуждать чисто логически, также отсутствует. Ну, кто к ней подойти рискнет? Разве совсем неадекват… Так она ведьма строптивая — быстро отпор даст.

Уверенность скоропостижно сдыхает, когда вижу, как утром Шмидт подвозит к усадьбе какой-то старик.

Выхожу с понтом на пробежку. После ночи хрючева, да-да. Не терпится выкинуть свежий номер, вот и подгребаю к воротам встречать мартышку. Вижу этот беспредел, в ту же секунду в жар бросает. Семь ебучих потов сходит. В теле физические и психологические изменения происходят. Ускоренное сердцебиение, натужное дыхание и бушующий грохот пульса — полбеды. Шокирует свирепая боль, которую я ощущаю по всему периметру грудной клетки. Так люто жжет, что кажется, будто кожа от плоти отделяется.

С трудом заставив себя двигаться, ухожу ошарашенным.

С ебарями катается. Как пить дать катается.

Горло забивает горечь разочарования. А за ним подтягивается звериная ярость. От тела, пока шагаю, натуральным образом вибрации идут. Трещит напряжение. Раздаю в природу, желая все живое превратить в пепел. Если бы это было возможно! Изнутри сгораю.

Никого видеть не хочу! Все заебало!

Залетев в коттедж, штормом по гостиной проношусь. Увеличиваю оставленный крайней валерьянкой урон. Насрать!

Я убью ее! Я. ЕЕ. УБЬЮ.

Если скачущее по всему грудаку сердце не ухайдокает меня раньше.

Весь день Шмидт меня бесит. Зачем-то делает вид, что мои слова ее больше не цепляют. А вдруг реально не цепляют? Нет, не может быть. Довожу ее, пока не взрывается. После фаера, который служанка выдает, удар гитарой по репе заряжает под крышечку. Готов хату развалить, так меня колотит. Рабыню, конечно же, сбиваю первой. Собираюсь ее зубами на куски рвать. Но, блядь… Дьявол в очередной раз уводит фокус на похоть. Невзирая на выдоенные полчаса назад кубометры спермы, член из дубины ярости превращается в обличительную башню.

А эта ведьма еще извивается, царапается, брыкается... Кипучая лава подо мной бьется. Мистическое существо. Как можно быть настолько, ебана в рот, возбуждающей с таким, блядь, отравляющим душу лицом?

Суккуб, сука.

Но я, конечно, справляюсь. Не трогаю ведьму. Вообще никак. И дело не в том, что мать приходит. Она здесь ни при чем. Я бы и без вмешательства не стал переводить эту войну в сексуальную плоскость.

Да я бы сдох от омерзения. Однозначно.

— Дмитрий, — обращается ко мне мама, заставляя забыть о первобытных подкатах к служанке. Рядом с родителями по привычке держу нервы в спящем состоянии. Чувствую себя благовоспитанным и невозмутимый дворянином, что бы мы не обсуждали. — Через две недели возвращается твой дядя Марк…

Известие потрясает.

Какого черта ему здесь делать?

— Прошу прощения, мам, — позволяю себе прервать. — В каком смысле «возвращается»? После стольких лет жизни в Италии? Надолго?

Мать поджимает губы. Это, пожалуй, единственный раз, когда она смеет выразить свое отношение к грядущему, сука, событию.

— Насовсем, Дмитрий, — ошеломляет тихим ответом.

После того, что натворил? На кой хуй он здесь нужен?

В голове сплошной мат. Не в состоянии изъясняться нормально. Потому, буйно таращась на маму, тупо молчу.

— Я надеюсь, проблем не возникнет? Хотела тебя предупредить заранее… — уводя взгляд, берет паузу. Снова смотря мне в глаза, озвучивает убийственную просьбу: — Дмитрий, я надеюсь, ты будешь вести себя сдержанно. Много лет прошло, вопрос давно закрыт, проблемы нет…

— Хорошо, мам, — резко ее останавливаю. — Это все? А то меня там девушка ждет.

— Все.

С гудящим баштаном возвращаюсь в спальню. В попытке отвлечься, довожу ситуацию до очередного кризиса. Когда служанка в очередной раз хамит, прижимаю к стене и задираю на ней платье. Хлещу по заднице, которую мечтаю отыметь, плеткой. БДСМ в работе. Только вот залить поруганные ягодицы спермой, как бы ни хотелось, не представляется возможным.

От этого еще сильнее злюсь.

Как же меня кроет! Как же рвет от желания стянуть со служанки трусы и взять сзади у стены. В этом беспомощном положении, когда она даже пошевелиться неспособна.

Едва ослабляю тиски, она атакует, как кобра. Раздирает мне лицо, я этого вообще не замечаю. В венах бьется похоть, которую я только рад вместе с кровью спустить.

Нельзя к ней приближаться. Табу. Запрет. Харам.

Кручу этот текст как мантру. Непрерывно кручу.

Я же ее реально казню. Самым суровым способом казню!

Веду в спальню шалаву. С ней все максимально прозрачно — чисто перепихон. Без какого-либо душеебства. Пока раздеваю блондинку, ищу, блядь, схожесть со служанкой, на которую так агрессивно дрочу.

Схожести нет.

Где еще такую долбанутую найти?!

Закрывая глаза, целую надушенную куклу и мну ее слишком большие сиськи. Она постанывает, выгибается… И вдруг как заорет!

В светлых прядях мы обнаруживаем растаявшую в шоколадное дерьмище шоколадку. А под плоской задницей пигалицы — вонючее пивное пятно.

Мать вашу… После этого пребываю в таком бешенстве, что даже не реагирую, когда кукла уходит. Крушу в спальне мебель. Сгораю в агонии своей ярости.

Сука, что эта служанка себе позволяет?!

— Не обижай девчонку… — всплывают в сознании напутствие мудрого Чары.

Да как ее не обижать-то?!

Ее выходки за гранью зла! Этому не может быть никаких херовых оправданий. И я не стану делать поблажки.

Я ее проучу. Подчиню. Сломаю. Воли лишу.

Она еще будет меня умолять. Будет!

С этими мыслями я и влезаю ночью в окно спальни служанки.

[1] «Зараза», Н. Басков.

[2] Эйс Вентура — одна из ролей Джима Керри.