Застрелись, блин, своим недовольством!

© Амелия Шмидт

— Ясмин, дорогая, а по фотографии ты умеешь гадать? — захожу издалека.

Только вот бабуля тотчас настораживается. Подняв голову, впивается в мое лицо всполошенным взглядом.

— Ближе к делу, Амелия. Что за фотография? Кому принадлежит? — набрасывается с вопросами, проявляя ту самую тревожную суетливость, от которой я, бывая дома по одному дню в неделю, успела устать.

Жалею, что затронула эту тему. Но быстро отступать — значит, вызывать еще больше подозрений. Бабуля не успокоится, пока хоть что-то не выдам.

— Ну, это не совсем фотография… Точнее, это фотография картины… — протягиваю, подбирая ложечкой брошенную в чашку с чаем сушку. — В особняке Фильфиневичей есть портрет…

— Можешь не продолжать, — обрывает Ясмин так резко, что я вздрагиваю. Тоном, не терпящим возражений, добавляет: — Не смей в это влезать, Амелия.

Прежде чем вскинуть взгляд на бабулю, демонстрируя безразличие к объекту обсуждения, с намеренным пренебрежением фыркаю.

— Никуда я не влезаю. Просто попался на глаза спрятанный от посторонних глаз древний портрет, и стало интересно, кто на нем изображен.

— Вот это меня больше всего и пугает!

— Уф-ф… Что именно?

— Твой интерес к тому, что ворошить не следует!

— Да перестань нагнетать!

Отмахнувшись, закидываю размокшую сушку в рот. Без энтузиазма жую. И вдруг в голову приходит мысль, что Люцифер бы от такого способа употребления продукта скукожился и превратился в чернослив. Раздувая щеки, сдавленно смеюсь.

— Над чем это ты, Амелия Иннокентьевна, гыгыкаешь? Мы обсуждаем серьезные вещи!

Прижимая ладонь к выпяченным губам, спешно проглатываю пережеванное.

— О Боже, Ясмин! Я о твоем серьезном и думать забыла! Один Тик Ток вспомнила — вот и гыгыкаю! — выпаливаю для убедительности с повышенной эмоциональностью. Не позволяя бабуле и слова вставить, перескакиваю на безопасную тему: — Реня просилась к тебе на расклад.

— О, — изрекает Ясмин глубокомысленно. И зрит, конечно же, в корень: — Очередного долбоеба себе нашла?

Разражаюсь хохотом.

Бабуля матерится редко. Но каждый раз в ее исполнении является эксклюзивным. Выплескивает эти фразочки неожиданно, простодушно и вместе с тем метко. Я попросту задыхаюсь от смеха.

— Ясмин! У меня сейчас чай носом пойдет! — хриплю я на волнах истерики. — Слезы уже льются из глаз!

— Ты просто дурносмех, — заявляет Ясмин строго, но при этом сама с трудом сдерживает улыбку. — Ну вот… Шоб ты мне была здорова! — ругается на эмоциях. — Предупреждала уже тысячу раз, что ваши глупости смотреть не буду!

Возмущается бабуля крайне экспрессивно, однако не проходит и пяти секунд, как она тасует карты.

— Вот как ты так? — изумляюсь, пока делает расклад. — Не видела ведь парня. Ничего о нем не знаешь!

— А мне не надо видеть и знать. Скажи Рене, что не ее полета эта птица, — заключает бескомпромиссно. — И вообще, хватит ей размениваться. До двадцати шести ничего путного не встретит.

— Так и передать? — переспрашивая, кривляюсь. — Учитывая, что ей восемнадцать, знаешь ли, новости нерадужные. Кроме того, Реня еще по работе спросить хотела… — растягиваю, даже не зная, как обрисовать сферу, в которой школьная подруга умудрилась оказаться. — Ей танцевать предложили. Это какой-то элитный ночной клуб. Деньги обещают огромные. Реня переживает… Не будет ли подвоха? Ну знаешь… Не опасно ли там?

— Она с ума сошла?! — выпаливает Ясмин рассерженно. — Ну шая[1]! Таки шая! — ругает Реньку. Трижды крест накладывает, тяжело вздыхает и смотрит на открывшиеся карты. — Это не бордель. Тут ее не обманули. Но само по себе место небезопасное. Люди там испорченные вращаются. Чтобы избежать проблем, нужно быть очень и очень осторожной.

— Спасибо, Ясмин!

Целую бабулю и бегу к Рене с докладом.

Во дворе за столом под увитой виноградом аркой сидят Валентин, его мать и еще несколько соседей. На ходу с ними здороваюсь и, взлетев по металлической лестнице, врываюсь без стука в квартиру Ривкерман.

Встречающая меня Реня прижимает палец к губам и за руку проводит на балкончик.

— Мама после смены спит.

— А отчим?..

— Нет его… Ушел куда-то… Пропал бы уже без вести… — бурчит подруга шепотом. Притягивая поплотнее дверь, взбудораженно сверкает глазюками: — Ну, рассказывай скорей! Я выйду замуж за Трофима? Хотя бы ненадолго? Лишь бы отсюда съехать!

— Эм-м… — мнусь я.

Как ей сказать, что номер дохлый? Не могу. Жалко мне девчонку.

Шлепнувшись на табурет, водружаю локоть на ржавое ограждение балкона и подпираю ладонью голову. Пока думаю, подруга, пристроившись рядом, вручает мне семечки и свернутый конусом газетный лист для шелухи. — Ясмин точно не видит… Говорит, от чего-то там зависит… — сначала немножко привираю. А затем множко: — Ну… В общем, надежды есть!

— Ура! — радуется Ренька, а у меня сжимается сердце. — Спасибо, Лия! Ты настоящий друг, — обнимая меня, продолжает захлебываться восторгом. — У Трофима родители — профессура! Будем на настоящей свадьбе гулять!

— Ну… Я же не сказала, что это будет скоро…

— А долго я его терпеть не буду. Пусть женится и обеспечивает. О-о-о, а за работу что сказала? Может, я там кого получше найду?

— Клуб нормальный. Но нужно быть осторожной. Люди там не очень хорошие встречаются.

— Поняла, — быстро закрывает вопрос Реня. Как обычно, воспринимает только хорошее. — А ты со мной не хочешь пойти? — спрашивает весьма неожиданно. Мы, конечно, занимались танцами всю юность, но я, в отличие от подруги, профессионально себя в этой области никогда не рассматривала. Тем более в каком-то стриптиз-клубе. — Ты же круче меня танцуешь. Зачем тебе тереть полы у высокомерных богачей?

Разражаюсь хохотом — такова моя первая реакция.

— Ты определенно дурная, Ривкерман! То, что я танцую — это три процента успеха. Там же внешность нужна — лицо, фигура... Вот выйду я на сцену, и закидают меня тухлыми яйцами!

Смеюсь, аж за живот хватаюсь.

— Дурная — это о твоей самоиронии, Лия! — злится Рената. — Ты очень симпатичная. И фигура у тебя — огнище. Пропорции, изгибы, пластичность, грация, индивидуальность — ты завораживаешь! Вот смыла бы все это «болото» с лица и перестала кривляться — покорила бы мир!

— Ага-ага… — продолжаю хихикать. — Мне недавно сказали, будто я невоспитанная? Ты тоже так считаешь?

— Извини, конечно… — вздыхает подруга горестно. — Так и есть, Лия.

— Жучка, — обижаюсь я.

Демонстративно отворачиваясь, принимаюсь за семечки.

— Ты замечательный человек, Лия. Но ты не умеешь себя вести как девушка, — рубит Реня правду-матку, пока я смачно плююсь в бумажный пакет.

В раздражении гримасничаю больше, чем всегда.

— Много ты, моя нежная подруга, понимаешь… Это же фильтр на дебилов!

После этого заявления уже вместе смеемся.

Сидим до поздней ночи. Ривкерман рассказывает мне о своем новом кавалере, а я ей — обо всех связанных с Фильфиневичем хохмах.

— Из твоих слов — это реально придурок, — морщит свой милый носик Реня.

— Король придурков, — поправляю ее, дабы выдержать масштаб беды.

— Не представляю, как ты терпишь! Я бы рыдала после каждой его выходки. Ну куда это годится? Щипки, укусы, дерганья, оскорбления… Какой-то подонок!

Я равнодушно пожимаю плечами.

— Психопат. Мажоры в большинстве своем такие.

— Ну не скажи… — не соглашается витающая в облаках подруга.

— Знаешь… — проговариваю, погружаясь в собственные мысли. — Во владениях Фильфиневичей много странностей. Вот даже этот портрет… Почему он спрятан? Потом подземелье, о котором нет информации в исторических записях, которые я нашла в библиотеке особняка… Спросила Саламандру… Не напрямую, конечно… Так, завуалированно, вроде как в шутку… Ты бы видела лицо грымзы! Думала, она меня проглотит, как анаконда!

— Ауч, — выдает Реня, ежась. — Саламандра — второй человек, которого я сугубо по твоим рассказам боюсь.

— Я должна все выяснить… И про это подземелье, и про картину! Пока не понимаю, почему, но это важно.

— Будь осторожна, Шмидт.

— Ты тоже, Ривкерман.

К загадкам династии Фильфиневич возвращаюсь, едва вхожу в квартиру Ясмин. Та неожиданно просит показать ей картину, на анализ которой я намекала днем.

Сама лишний раз на портрет не смотрю. Ткнув на нужное изображение в галерее телефона, передаю гаджет бабуле. Она же… Изучает недолго. Буквально мгновение. Но за это мгновение дивным и крайне пугающим меня образом чернеет. Именно чернеет! Никогда прежде мне не доводилось видеть, чтобы кожа человека приобретала смоляной цвет.

Пока я силюсь закричать, дабы позвать на помощь сидящих во дворе соседей, Ясмин удаляет фотографию из галереи и отдает мне мобильный.

— Эту картину нужно сжечь, — заявляет сиплым голосом секундой позже.

— Сжечь??? — ошарашенно переспрашиваю я.

— Да. Привези портрет домой. Я проведу обряд.

Не сдержавшись, нервно смеюсь.

— Как ты себе это представляешь? Рама восемьдесят на шестьдесят! Наверняка еще и тяжеленная. И вот я, как ни в чем не бывало, выхожу с ней из библиотеки. Да меня сожгут! Меня! Не картину! На месте!

Ясмин качает головой.

— Рама мне не нужна, Амелия. Ясно-понятно, что, прежде чем выносить, ее нужно разобрать и свернуть полотно в рулон.

— Что происходит? Мы сейчас реально обсуждаем, как украсть антиквариат из дома стальных магнатов? Я не сплю?

— Не передергивай.

— А потом что, Ясмин?! Когда Саламандра или сами Фильфиневичи обнаружат пропажу… Что потом, а?! Да и не хочу я ее сжигать! У тебя бредовые идеи!

— У меня бредовые идеи? Это ты, дорогая моя, не понимаешь, во что ввязалась!

— Ну и хо-ро-шо! — паясничаю на эмоциях. — Не будем это обсуждать!

Только заставить Ясмин молчать не так-то просто. Полночи спорим. Вонючий зануда Яша, что совсем неудивительно, поддерживает бабулю при каждом удобном случае.

— Начни нормально говорить или замолчи, — срываюсь на деда-кота. — У меня от твоего мяуканья уже мозг гудит!

— Не перегудит, — защищает бабуля мохнатого.

— Вы, двое! — обращаюсь к преступному синдикату эзотериков. — С меня хватит!

С этим заявлением ухожу спать.

Около часа меня еще колбасит. Думаю обо всем, что выдала Ясмин, о тайнах проклятых Фильфиневичей и о самом главном нарыве — гребаном Люцифере. Прогнать все эти мысли из головы невозможно. Отрубаюсь лишь тогда, когда не остается сил находиться в сознании.

Утром сбегаю до пробуждения бабушки. Не желая ждать маршрутку, которая идет в академгородок и прибывает прям под ворота усадьбы, добираюсь старой дорогой. Семь километров, к счастью, идти не приходится — подвозит какой-то добрый местный житель.

Завтракаю, переодеваюсь в униформу и бреду к коттеджу.

Люцифер, будь он трижды неладен, вероятно, гулял ночью до поросячьего визга. Лично меня в своем свинюшнике встречает и выглядит при этом свирепее, чем когда-либо.

— Что за старик тебя сегодня привез?

Ни тебе «Здрасьте!», ни «Как доехала?».

А я, между прочим, тоже на взводе, едва его увидела. Мелкой трескучей дрожью колошматит. Все жизненные показатели в аварийном режиме пашут.

— Тебе какое дело? — грублю гаду в ответ.

И он, что вполне ожидаемо, включает ублюдка на полную.

— Думаешь, ебаря заимела, чем-то лучше стала? — лезет с непонятными нападками, пока я иду к подсобному помещению за хозяйственным инвентарем. Не сразу соображаю, что этим плохим словом он называет того самого мужчину, который подвез меня к воротам усадьбы. А когда соображаю… Оборачиваясь, упираю руки в бока и утыкаюсь в наглую рожу Фильфиневича демонстративно скучающим взглядом. — Помоложе никто не клюнул, да, зверушка? — принижая в очередной раз мою внешность, душегуб кровожадно скалится. — Твоего старика даже папиком не назовешь. Или ты действуешь по принципу: круче бати только дед?

Каков подонок!

Вообще ненормальный?! Ни одной здоровой извилины в мозгу?!

Дионардо Недовинченный! Нарцисс занюханный! Коровья лепешка! Мордокрылый питохуй!

Один Бог знает, чего мне стоит сдержать пылающее внутри негодование, но я оставляю выданное им чертово дерьмо без ответа. Наверное, впервые так обдуманно поступаю. И дело не в благоразумии. А в невесть откуда взявшемся инсайте: игнор зверски бесит Люцифера.

Смерив исчадье ада жалостливым взглядом, медленно отворачиваюсь, беру тележку и иду с ней в гостиную.

Господин Психопат дар речи теряет. А пару минут спустя и какой-либо интерес со мной препираться. Зафутболив в стену пивную бутылку, агрессивно взлетает на второй этаж.

Оставшись в одиночестве, с трудом перевожу дыхание и принимаюсь за уборку.

Внутренне, конечно же, киплю. Каждой клеткой злюсь. Трясет меня феноменально. Но монотонная работа оказывает терапевтический эффект. Драю полы, ковры, стены, диваны, все столешницы и прочие твердые поверхности на протяжении долбаных пяти часов.

И все было бы прекрасно, если бы придурок не высовывался.

Так нет же… Чтобы выкатить мне претензию за медлительность, он сбегает вниз раз шесть.

— Я не сижу! — рявкаю, теряя терпение.

— Но и не особо шевелишь своей задницей!

— Гребаный ты… Повелитель! — ору, швыряя в тазик тряпку. Под «Повелителем», безусловно, подразумевается нечто менее-менее-менее почтительное. Из лексикона самого Люцифера. Матерное и оскорбительное. — Отцепись от меня! — шиплю предупреждающе, тыкая в него трясущимся пальцем.

— Ты должна поменять белье на моей кровати прямо сейчас, и не ебет.

— Я тебе сказала, — чеканю по слогам, — скоро до твоей комнаты дойду! Сказала!

— Ко мне через полчаса девушка придет.

Услышав это, резко сглатываю. Отмечая, как при этом действии в звенящей пустоте моей головы сокращаются какие-то мышцы, замираю.

Сердце, больно врезаясь в грудную клетку, идет на ускорение.

Я моргаю. Раз, второй… Невидящим взглядом на Люцифера смотрю.

— А мне-то что, Фильфиневич?! — режу сталью, наконец. — Шакаль ее в гостевой комнате!

Пульс разрушает мне мозг. Долгое мгновение непрекращающийся гул — все, что я слышу.

— Ты не в праве здесь орать, служанка! — высекает размытый силуэт, против которого настроены все мои системы. — А вот я в праве тебя поторапливать. В праве быть тобой недовольным!

— Застрелись, блин, своим недовольством! Ясно?! Хотя о чем это я??? Из говна пули не выйдет!

— Я. Тебя. Придушу.

Выдав еще какой-то рев, Фильфиневич бросается ко мне. Но я перемахиваю через диван и на предельных скоростях бешеным смерчем взвиваюсь на второй этаж. Заскочив в спальню душегуба, пытаюсь закрыться внутри, но он толкает дверь, прежде чем я успеваю провернуть замок. Толкает с такой силой, что я от нее отлетаю. Приземляюсь на задницу. В этом же положении, нащупывая ладонями пол, подобно какому-то таракану пячусь назад.

Демон гогочет и надвигается.

[1] Шая — недалекий, непутевый человек.