Умоляй…

© Дмитрий Фильфиневич

Шмидт стягивает шорты, и в поле моего зрения возникают белые трусы. А еще задница, которую они имеют счастье обтягивать.

Блядь.

Напрочь забываю, что собирался снимать обувь и брюки. Цепенею и, раздувая ноздри, на полувдохе торможу дыхалку.

После шаткого оборота, который зверушка совершает, запутавшись в толстовке, моего маниакального внимания удостаиваются засекреченная плавками лобковая зона и непокрытая ими же паховая область.

Замечал ли я подобное раньше? У других девчонок?

Передо мной, можно сказать, каждый чертов день конкурс фитнес-бикини проходит. Никогда особо не засматривался, зная, что все самое интересное начинается на афтерпати.

Что же теперь?

Ума палата. Я, словно нерадивый пиздюк, таращусь на запретный холм Венеры. Все эти намеки на сокрытое, на недоступное мне тело — возбуждают зверски. Я проживаю такое лютое желание, которое не ощущал, увидев впервые абсолютно голую девчонку.

Сердце заряжает лучшую барабанную партию. Молотками долбит в висках пульс. По глазам бьет нехарактерное моему организму, сука, артериальное давление.

Умерший от инфаркта дед передает привет.

Служанка тем временем выпутывается из толстовки.

Поднять перископ!

Глаза наверх, и я рывком тащу воздух. Легкие распирает, но хрен это мне помогает.

Знал же, что стандартные лифчики Фиалка не носит. Готовился. А все равно… Едва она являет миру натягивающие тонкую ткань топа вишни, у меня от похоти нутро жгутом закручивает.

С любой другой я бы уже давно действовал.

Но это, мать вашу, служанка! Долбанутая Шмидт! Дались мне ее нагрудные прыщи!

Я в ужасе от своих ощущений. В конкретном, блядь, ужасе.

Адреналин и кортизол намахивают. Меня тупо трясет от запредельного и не до конца понятного, черт возьми, страха.

Что со мной?

Гоню все черные мысли. Однако, освобождаясь от брюк, чувствую себя конченым извращенцем, который вынужден скрывать свои кринжовые наклонности перед невинным, сука, созданием.

Член из боксеров рвется. В прямом, мать вашу, смысле. Оттянувшая резинку шляпа высовывается над краем. Сжав челюсти, якобы невозмутимо поправляю, чтобы боком лег.

Разгоняюсь и прыгаю в пруд.

Как ни странно, под толщей прохладной воды тревога усиливается. Не могу объяснить, чем это вызвано. Просто… В один момент возникает дикое ощущение, словно я реально в другом измерении оказываюсь. В чужом, мать вашу, теле.

Тонкие пальцы касаются плеча, и меня пробивает острыми волнами тока. Сердце выбирает новый ритм. В голове резко шумно становится.

Страх. Паника. Смертельное притяжение.

Никогда не открывал глаза под водой. Грязь, инфекции… Ну вы поняли. Однако сейчас я совершаю разворот и поднимаю веки.

Жаль только, ни хрена не вижу. Не вижу, но чувствую нечто большее.

Тянусь к девчонке руками. Только касаюсь, она ускользает. Поднимается наверх, чтобы всплыть.

Бросаюсь следом.

Вдох. Выдох. Отплевываюсь от микроскопических частиц грязи.

— Здесь так темно, — шепчет Шмидт.

Тем не менее я вижу, каким красным является ее лицо.

— Могло бы быть и темнее, — бубню я.

Надеялся, что служанка будет вонять болотом. Но от нее все еще штыном аромат вишни плывет. Походу, в воде этот запах еще ярче раскрылся.

С-с-сука…

Это иллюзия. Определенно.

Гребаная чертовщина.

А если и нет… Шмидт для меня под запретом. Накладываю тройное вето.

Угу. И говорю себе не забывать болтаться в воде, чтобы взбесившийся член на дно не утащил.

Зверушка мало того что травит токсином, визуально терзает, как старая китайская пытка. Сползающая с плеча лямка, яркие ягоды вишни над водой, частые отрывистые вздохи.

— Помни, что меня от тебя тошнит. Держись подальше, — рычу агрессивно. Звание психопата года за мной. Точно за мной. — Черепашка-ниндзя, блядь, — последнее с тем же злым намерением, ссылаясь на расплывшуюся вокруг ее глаз краску, выдаю.

Только бы не думать о том, что стало бы, смой она всю эту грязюку. На хрен.

— А ты, Димочка, помни, что мне на твои нежные чувства пофигу. Даже если ты вдруг блеванешь, я не расстроюсь. Глазом не моргну. У меня же нет твоей паранойи. Я не боюсь испачкаться.

И снова я скриплю зубами. Озлобленный зверюга.

— Тебе обязательно по любому, сука, поводу со мной спорить?

— Если мне есть что сказать…

— Необязательно это озвучивать, — грубо заканчиваю фразу за нее.

— Обязательно, — настаивает Шмидт.

— Заткнись, — обрубаю я.

Выкидываю руку и щипаю замухрышку за сосок. Делаю это раньше, чем успеваю обдумать, что творю. Изношенная ткань ее дешманского топика, как это не странно, не мешает полноте ощущений. Я, блядь, с невъебической четкостью чувствую твердость сводящей меня с ума вишни. Жестко сжимаю, ужасаюсь и резко отдергиваю руку.

Прилив крови в голову. Прилив крови в пах.

Мозг разбухает. Член разрывается, словно дуло самопального ствола.

Сконфуженно застывая, стараюсь не выдать перед служанкой, что буквально, мать вашу, задыхаюсь.

— Олень! Придурок! Вонючий козел! Тебе реально по кайфу надо мной издеваться?

К моему величайшему облегчению, Шмидт в этом действии видит сугубо щипок.

— Да, мне по кайфу над тобой издеваться, — выпаливаю я. — Я хочу причинять тебе боль. Много боли, Фиалка.

— Маньяк!

Я заставляю себя рассмеяться и снова щипнуть ее. На этот раз в безопасное место — за плечо. Этого достаточно, чтобы у меня начали пылать подушечки пальцев.

— Демон! Душегуб!

Я не останавливаюсь — добираюсь до шеи служанки. Сжимаю кожу на изгибе. А потом… Как-то так незаметно запускаю пятерню в ее мокрые волосы.

Толкаю девчонку на себя, пока не встречаемся взглядами.

Напряженный зрительный контакт. Ее крики стихают, моя ухмылка сползает. Шмидт часто моргает и шумно дышит. Жалкие секунды, но по моему телу стреляют хлесткие молнии.

Дабы разрушить неловкую ситуацию и быть способным отцепиться от зверушки, дергаю ее за волосы и снова смеюсь. Она вскрикивает и засаживает мне в грудь кулак. Постоянно забываю, что Шмидт не обычная девчонка. Она дерется, используя все имеющиеся ресурсы. Приняв по неосторожности всю силу ее удара, невольно издаю какой-то сдавленный утробный звук.

— Сука… — отступая, медленно дышу через рот. — Ты задрала, панда, — чеканю, разъяренно глядя на нее из-под упавшей на глаза челки.

— О-о-о, давай еще заплачь, — глумится глупейшее существо.

Молча ухожу под воду. Не хочу ее слушать. Она же продолжает говорить. Тарахтит без заминки. Слышу неразборчивый трындеж, даже когда над головой толща смыкается.

Далеко не отплываю. Покружив, хватаю мартышку за ногу. От ее пронзительного визга дикое удовольствие испытываю. А едва затихает, утаскиваю на глубину. Пропускаю между своих ног. Еще ниже толкаю. Прибиваю ко дну.

Ух-хух, ух-хух, ух-хух… Сердце на разрыв гремит, когда ведьмы касаюсь. По телу проносится дрожь. Ее вибрации не похожи ни на какие предыдущие. Огнем охватывает грудь, позвоночник, поясницу, ягодицы и, конечно же, член. Во всех этих местах возникает тугая пульсация, способная вырабатывать настоящую, блядь, энергию.

Втрамбовываю служанку в ил и поднимаюсь на поверхность.

Вдох. Выдох. Растираю ладонями сморщенное лицо.

Шмидт всплывает через мгновение. Злющая, как сто китайцев.

— Ты дебил?! Ну, погоди! — налетает коршуном, расплескивая в воздух воду.

— Что ты делаешь, идиотка?!

— Корону тебе, Повелитель, поправляю!

— С-с-сука… Оставь в покое мои волосы!

Как не стискиваю руки сумасшедшей служанки, как не дергаю их, отцепить ее от своей гривы не могу. Она же… В пылу драки, для надежности, обвивает мою талию ногами. И это… Ад! Забываю, на хрен, о волосах, которые ведьма, судя по усердиям, вознамерилась рвать пучками. Контакт с ней обжигает. Только соприкасаемся, под кожей фигачат фейерверки. Я воспламеняюсь. И дело даже не в члене, который, будто динамитная шашка с догоревшим под корень фитилем, снова показывается над резинкой боксеров. Что-то отдаленно похожее на экстаз взрывает каждую клетку в моем проклятом теле. Я весь горю. Весь. Полностью.

Чувствую приближающуюся катастрофу, но не сразу могу ей препятствовать. Слишком велик соблазн, когда ко всему прочему к твоему посеченному спазмами животу прижимается запретная горячая щель. Вытолкнув сиплый выдох, скриплю ладонью по чертовой заднице Шмидт.

Она в ту же секунду замирает, а я изо всех сил сжимаю ягодицу.

Знаю, что останутся синяки, но иначе не могу.

Разорвать эту дрянь хочу. Стремлюсь дать понять, что дело лишь в этом. Мать вашу, конечно, лишь в этом!

Оскверняю ее плоть руками, сминаю, щипаю, истязаю.

— Умоляй… — требую, касаясь пылающими губами ее щеки.

Нас шатает. Точнее, только меня, но так как Шмидт на мне сидит, качаемся в этом мороке вместе. Кажется, слюной ее заливаю. Зарычав, кусаю, чтобы иметь возможность коснуться гадины языком. С хрипом выписываю смертельные пируэты. Служанка тяжело дышит и молчит. Она ядовитее, чем я думал, но я пью эйфорию до дна. Скольжу и скольжу по ее блядской щеке. Между нами, определенно, капает — стекает слюна. Ну и черт с ним.

— Умоляй… — повторяю жестче, но голос при этом ломается.

Незнакомые ноты в нем появляются.

Я будто страждущий зверь, потерявший какие-либо ориентиры.

Наконец, Шмидт реагирует. Звезданув меня по щеке ладонью, резко отстраняется, намереваясь соскользнуть вниз. Но я не могу ей этого позволить. У меня мало того что звенит в ушах от удара и пылает в груди от ярости, член в самоволке. Подбросив дрянь вверх, со всей дури швыряю ее в воду.

Сам выхожу на берег и, даже не пытаясь обсохнуть, принимаюсь одеваться.

— Какой же ты психопат! — орет Шмидт после первого глотка воздуха. Я на нее не смотрю, даже когда она рядом оказывается. — Ты слышишь меня? Психопат! — горланит дрожащая сука мне в ухо.

Ноль внимания. Я контужен своими ощущениями.

— Мне с тобой скучно стало, — вытягиваю с идеальным пренебрежением.

У самого же до сих пор сердце колотится так сильно, что в груди чувствуется истончающаяся вмятина.

— Конечно! Убить-то меня ты не можешь!

— Кто сказал? — вопрошаю мрачным тоном.

Провожу ладонью по волосам и иду туда, куда изначально намеревался притащить Шмидт — к поляне с ловушками на крупного хищника. Минут десять бредем по лесу. Бредем, потому что она, безусловно, волочится за мной.

— Мм-м… — мычит мартышка, оглядываясь. — И что это за домик? — спрашивает, указывая пальцем на сколоченный из бревен шалаш.

— Домик? — усмехаюсь я. — Это ловушка на медведя.

— На медведя? — изумление и страх Шмидт выдает высоким голосом. Обхватывая себя руками, заявляет: — Здесь нет медведей.

Конечно, нет. Это остатки декораций для фильма, который год назад снимали на наших землях.

— Конечно, есть.

— Ты врешь.

— Зачем мне это?

— Не знаю, но я уверена…

— В этом лесу есть все: медведи, волки, лисы…

— Олени!

Я замолкаю. Стискиваю челюсти, с ненавистью на эту дичь смотрю. Пару секунд, потому как… С меня, блядь, хватит.

Отворачиваюсь и направляюсь в кусты.

— Подожди меня здесь! — кричу служанке.

— Ты надолго??? — звенит тревогой. — Может, я с тобой???

Выталкиваю из нутра смех.

— Только если согласишься держать член, пока я ссу.

— Что-о-о?! Фильфиневич, ты дебил!

Не оборачиваясь, вскидываю руку и показываю сучке фак.

Прохожу без остановок метров пятьсот, прежде чем достать телефон и написать сообщение.

Твой Идол: Я иду спать. Найдешь дорогу сама?

Твоя Богиня: Ты рехнулся, Димочка?!

За грудиной свербит, но я все-таки ржу.

Твоя Богиня: Фильфиневич!

Твоя Богиня: Дима, вернись за мной! Не будь козлом!

Твой Идол: Как будто если я это сделаю, ты меня перестанешь обзывать.

Твоя Богиня: Ути-бозе, какие мы ранимые.

Сучка.

Твоя Богиня: Может, и перестану, Дим.

Твой Идол: Пиздишь, как дышишь.

Твоя Богиня: Да что тебе надо от меня???

Твоя Богиня: Вернись за мной!

Твой Идол: Умоляй меня.

По телу проносятся волны бешеного трепета, едва вспоминаю, в каком положении были, когда я требовал это от Шмидт в прошлый раз.

Останавливаюсь, потому что более ни шага сделать неспособен. Меня накрывает. Накрывает маревом, которое выжимает из моего организма аномальные реакции.

Твоя Богиня: Ни за что, Люцифер. Слышишь меня? Никогда от меня мольбы не услышишь! Найду дорогу сама! А если не найду, и завтра в лесу обнаружат мое мертвое тело, то… Встретимся в следующей жизни, козел!

На этом сообщении я словно от векового сна пробуждаюсь. Резко и бесповоротно. Бешусь, конечно, из-за того, что Шмидт пишет, будто никогда мне не покорится. Но, мать вашу, бросить ее я не могу! Хрен знает, почему. Думать некогда. Разворачиваюсь, чтобы вернуться, как вдруг тишину леса прорезает жуткий крик.

— Блядь…

Срываюсь на бег.