Молиться на меня будешь.

© Дмитрий Фильфиневич

Неделя вдали от Шмидт должна пойти мне на пользу.

Должна.

Проклятье.

Я обещал Чаре, что оставлю замухрышку в покое. Я обещал себе.

Было время обдумать последние действия. Никому в том не признаваясь, изумиться и устыдиться. В моих поступках не то что логики не откопать… Мой внутренний додик полностью вышел из-под контроля.

А додиком я быть не хотел.

Сдалась мне эта сумасшедшая. По факту наши жизни не должны пересекаться. Она никто. Никакого гребаного влияния на меня не имеет. Так, изредка подбешивает. Сука, бесит капитально, стоит только вспомнить гадину! Но я могу включить игнор. Должен. Не видеть ее. Не отличать от мебели. Не слышать. Пусть чешет своим грязным языком все, что ей, блядь, вздумается. Похуй.

Слова, здравомыслие, достоинство — все летит к черту, едва служанка попадается мне на глаза. Смотрю на нее, и за грудиной разворачивается преисподняя. Полыхают все котлы. Три секунды — мать вашу, всего три секунды — и я, подобно вулкану, готов извергнуть содержимое.

Портал в мир сказочного долбоебизма открыт. Вэлком, блядь.

Додик у руля. Додик выписывает бонусный купон для незабываемого путешествия мисс Ебантуй. И она, мать вашу, вцепляется в этот флаер зубами.

Полночь. Пятница. Июль, тринадцатое.

Поглядывая на часы, жду ведьму у западных ворот усадьбы.

Темноту леса заволакивает густой туман. Лунный свет подсвечивает этот мрак, но не рассеивает. На фоне поют соловьи, ухают совы и стрекочут сверчки. Изредка доносится карканье перепуганных ворон.

Где же ты, моя отрава? Дорога в ад выстлана.

Она появляется по-сучьи.

Дергаюсь от неожиданности, когда в грудачину прилетает камнем. Раздраженно скриплю зубами. Глядя в темноту, замираю в напряжении, пока из ее глубин не выныривает гном с рогаткой. Бесформенная толстовка, капюшон на половину лица… Понимаю, кто это, не просто потому, что жду. Узнаю служанку по ногам, которые она, в отличие от верхней части тела, довольствуясь мини-блядь-шортами, оставила открытыми.

Воспаление похоти. Активация ярости.

Общая энергия под Геркулесовы столбы.

Забываю о звуках природы, когда срывается мое сердце. Оно таранит грудь в том самом месте, где вмятину сделал камень бунтарки. Пульс разрушает мне мозг. Дыхательный процесс становится сложным, как спасательная миссия. Раздувая ноздри, пытаюсь избавиться от всех заслонок, что ведут к закостеневшей тяжести за ребрами.

— Какого хера ты в меня лупишь исподтишка?! — рычу на служанку, едва она застывает рядом.

— Всего-то предупреждающий выстрел из рогатки. Превентивные меры, — умничает та, потряхивая на весу «оружием». — Скажи спасибо, что не из арбалета.

— Да пиздец, какое спасибо я тебе, мартышка, сказать хочу.

Стараюсь не орать, но голос из-за разбушевавшейся злости прям на грани.

— А я хочу, чтобы ты вел себя хорошо, Димочка, — заявляет зверушка, скатываясь на ебуче-милый тон.

Царапает по нервам только так. Я аж дыхание на волне задерживаю.

А потом, оценив ее взглядом, которым говорю, что крайне сомневаюсь в ее адекватности, до хрипа ржу.

— Тогда ты зря пришла, — чеканю мрачным тоном, зная наперед, что она все равно не убежит. — Коза, — припечатываю чисто на избытке эмоций.

Ничего ведь не изменилось. Черт знает, что это за психопатическая хворь, но мне горит ее задеть. Задеть побольнее.

— Продолжишь лезть ко мне, добром не кончится, — цедит Шмидт предупреждающе, пряча рогатку за пояс шорт.

Пока это делает, перед моим остервенело-жадным взглядом мелькает полоска кожи. И я выпадаю из разговора. Туго дыша, пялюсь на живот служанки, даже когда она поправляет толстовку.

Пытаясь прокрутить последние слова, чувствую себя каким-то, блядь, Эдвардом Калленом. Только тот, понятное дело, с зовом крови боролся. А я, сука, с чем?

Какого хера меня рядом с этой самкой так плющит?!

— Это я к тебе лезу? — протягиваю на вибрациях накала. За вопросом вопрос «Ты, блядь, охуела?». Но мне его задавать некогда. Спешу сообщить: — Ты невменяемая!

Пока меня рвет, Шмидт тупо свою любимую противовозбуждающую мину выкатывает — кривится, словно рядом с нами канализацию прорвало. У меня не то что падает член… Вянет все живое!

— Может, пойдем уже? — толкает мартышка, вульгарно жуя передо мной жвачку и нагло выдувая безобразный пузырь. — Че здесь стоять-то?

Откидывая голову, смотрю на небо. Дыхание с шумом перевожу, прежде чем предпринять очередную попытку испепелить Шмидт взглядом.

— Я говорил, как ты меня бесишь?

— Угу, — гыкает зверушка невозмутимо. — Миллион раз.

— Ну с миллионом ты загнула. Сомневаюсь, что ты до него доживешь.

— Или ты, — парирует гадина. — Скорее уж ты, мой Владыка, не дотянешь.

Закусывая язык, давлю улыбку нетерпимости и качаю головой.

— Пошли, давай, — бросаю.

И, разворачиваясь, направляюсь в глубину леса.

Шмидт догоняет.

Какое-то время молча идем. Как на задание. Я продумываю свой странный план, а она… Хрен знает, что у нее в голове. Но вдруг очень сильно хочется узнать.

Слышу, как едва заметно учащается ее дыхание. Замечаю, как настороженно оглядывается. Улавливаю, как периодически на особо резкие звуки вздрагивает.

Кровожадно усмехаюсь.

Веду ее в самое жуткое место с целью бросить там в одиночку.

Хочу, чтобы потеряла, блядь, свою наглость. Чтобы прогнулась в своей упертости. Чтобы на весь лес орала, зовя меня. Чтобы нуждалась во мне.

Мм-м…

Похуй, какой во всем этом смысл. Похуй, сколько логики в моем поступке. Похуй на мотивацию.

Я. ТАК. ХОЧУ.

Других ответов у меня нет.

Шмидт же, оживляясь, глупые вопросы выдвигает.

— А что Динара твоя не приходит? — откровенно, мать ее, издевается. — Вы расстались?

— Не твое сучье дело.

— А другую почему не заведешь, м? Не каждая вывезет твои гастроли, да?

Ржет, гадина.

Поворачиваясь к ней, на миг подвисаю.

— Может, твои гастроли? — высекаю, не переставая шагать. — Вся элита гудит о том, что у Фильфиневича появилась долбанутая прислужка. Тебя боятся. Ждут, пока я перевоспитаю.

— Так, ну на последнее я реагировать не собираюсь. Понимаю, ты в бреду. Но вы че, реально себя называете элитой?

Шмидт ржет, а меня колбасит.

— Молиться на меня будешь, — свирепо предрекаю ей ближайшее будущее.

— Сорри, я другой веры, — отмахивается мелочь.

— Возьмешь мою.

Глаза закатывает.

— Не обманывайся, Димочка.

— Возьмешь, — давлю в тот момент, когда она в очередной раз вздрагивает и неосознанно щемится ко мне.

Грубо отталкивая руку, которой служанка уже почти решилась вцепиться в мое предплечье, увеличиваю дистанцию и быстро шагаю дальше.

Ничего такого, блядь. Но у меня, мать вашу, ускоряется только-только выровнявшееся сердцебиение. Скачок такой крутой, что все реагирующие на этот ритм показатели в какофонии своей оглушают.

Наверное, стоило бы оставить Шмидт прямо там. Я знаю, как незаметно ускользнуть на каждом чертовом клочке своей территории. Однако я позволяю ей себя догнать.

— Кстати… — звучит зверушка запыханно. — Что такого ты поведал матушке, чтобы меня взяли на работу? И главное, зачем, если я тебя так раздражаю? Катерина Ивановна смотрит на меня, как на инопланетное существо!

Наконец-то и я могу заржать, вспоминая об этой гениальной сказке.

— Я поведал, что тебя вырастили в лесу отшельники-старообрядцы, — не успеваю договорить, Шмидт начинает лупить по ребрам. Это только сильнее смешит. Гогоча и отражая удары, не перестаю говорить: — Что лишь после их кончины ты узнала мир, других людей, цивилизацию, бля, и теперь пытаешься социализироваться, но пока еще выглядишь и ведешь себя как дикобраз.

— Ты скотина! Унылый юморист! Безумный шляпник!

— Я не ношу шляпы, — возражаю на автомате, продолжая ржать и отражать тычки.

— О, да! Конечно же! У тебя на башке своя шляпа растет! Это сено весь твой мозг высушило!

— Ну, учитывая, насколько длинные волосы у тебя, — сердито дергаю мелкую шавку за косу, — твои мозги почили с миром гораздо раньше.

— Пошел ты!

Доходит до того, что мы тормозим среди дороги, чтобы дергать и толкать друг друга.

Она пахнет. Пахнет вишней и какими-то цветами. Пахнет до одури приятно. Я не могу не вдыхать. Шарпаю ее, щипаю, косы накручиваю. И дышу. Дышу, сука, как сбежавшийся из ада бес.

— Ты похожа на цыганку.

— А ты — на огромную лохматую собаку!

— Только юбок не хватает. Цыганка-гот.

— Олень-пес! Единственный в мире!

— Твой лучший!

— Что? — выдыхает, замирая.

Охреневаю следом за ней.

Секунда, две, три… Я яростно стараюсь что-то придумать.

Что-то происходит с моим организмом. Я пытаюсь ненавидеть Шмидт. Я ее ненавижу! Подмечаю все ее изъяны. Но мое гребаное тело их игнорирует! Оно диким образом трепещет, словно внутри меня сражаются легионы. Легионы мутированных нервных клеток. Пульс тарахтит, выискивая самую слабую точку для прорыва с шумом носящейся по венам крови.

Я хочу атаковать Шмидт. Больше всего на свете хочу.

Я готов ее разорвать. Не могу отцепиться.

Касаться. Дергать. Задевать. Хоть как-то задевать сучку должен.

Под давлением внутренних ощущений глаза жжет. Девчонка смотрит в них и в этом пламени тонет.

— Дима… — намеревается протолкнуть какую-то чушь.

Качнувшись к зверушке навстречу, до хруста ее руку стискиваю.

— Я хочу тебя ранить, — выбиваю задушенным, хриплым, отрывистым и чересчур, блядь, интимным шепотом.

Чувствую горячее дыхание служанки на своей коже и сдаюсь гребаному полчищу мурашек. Спазмы по телу, и под ребрами открывается какой-то радиоактивный источник, готовый к губительному самоподрыву, посмей я только соскользнуть с ткани толстовки на голую кожу.

— Ты психопат, Люцифер, — шелестит эта бестолковая мелочь.

— Я должен.

— Психопат же…

Хватаю ее за руку и абсолютно, блядь, незапланированно волоку к пруду.

— Куда ты меня тащишь? — возмущается, едва успевая переставлять ноги.

Нас приветствует хор лягушек и камышовок. Служанка не может не понимать, где мы находимся.

— Искупаемся, — ставлю ее перед фактом.

— Ночью, что ли?

— А в чем проблема?

Подтягивая футболку за ворот, ловко скидываю ту с себя и аккуратно вешаю на поручень причала.

Шмидт после ступора одну-единственную реакцию выдает — полувздох-полустон.

— Фильфиневич, ты дебил, — констатирует с жалостью.

— Снимай одежду, иначе швырну тебя в пруд, как есть, — угрожаю как какой-то, сука, маньяк.

— Одумайся, мой Повелитель! Ты подцепишь заразу!

— Я ее уже подцепил. Стоит передо мной и вопит, бактерия.

— Ну от меня у тебя рвоты и диареи пока еще нет. А вот от воды в пруду… у-у-у…

— Я плавал здесь тысячу раз! — выдвигаю очередной пиздеж. — До тебя, зверушка. Это мой пруд. Мои владения. Конечно же, я не умру!

Надеюсь.

На самом деле я отвлекаюсь от паранойи на более важные вопросы.

Что я здесь, мать вашу, делаю?! Что я, сука, творю?!

— Я… Эм-м… Я думала, мы… Мы… Эм-м… В любом случае я не собираюсь плавать с тобой. Это слишком… Слишком…

— Слов подобрать не можешь? Хо-хо! Ты ли это, Кеша? Боишься меня?

— Черта с два, Люцифер! — выпаливает служанка.

И начинает раздеваться.