Первые три дня после брачной ночи прошли в режиме холодной войны.

Дэймон исчез. Не в прямом смысле, конечно — Лира чувствовала его присутствие в пентхаусе, слышала шаги в коридоре, звук льющейся воды в ванной, щелчок дверцы бара в гостиной. Но он делал всё, чтобы не пересекаться с ней. Уходил рано утром, до того, как она просыпалась, возвращался поздно ночью, когда она уже запиралась в своей комнате. Выходные, которые, как выяснилось, у альф тоже бывают, он проводил в кабинете, запершись изнутри.

Лира сначала злилась. Потом привыкла. Потом решила, что так даже лучше. Меньше соблазна вцепиться ему в глотку. Или сделать что-то другое, о чём лучше не думать.

Она не позволяла себе вспоминать ту ночь. Заблокировала воспоминания, спрятала глубоко внутри, за семью замками. Это был просто секс. Просто физиология. Просто он доказывал себе, что она ничем не отличается от других. И точка.

Но по ночам, когда город за окнами затихал, а пентхаус погружался в темноту, её тело помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг той странной, пугающей нежности, которая мелькнула в его глазах перед тем, как он ушёл.

Лира ненавидела себя за эту память.

На четвёртый день ей стало невыносимо сидеть в четырёх стенах. Она выходила в гостиную, на кухню, но этого было мало. Хотелось понять, где она живёт. Кто этот человек, ставший её мужем. Что скрывается за ледяной маской альфы, который так боится близости.

Она начала с малого — с библиотеки.

В гостиной обнаружился стеллаж с книгами, на который она раньше не обращала внимания. Лира провела пальцем по корешкам — классика, история, философия, несколько томов по экономике и управлению. Ничего личного. Ни одной художественной книги, которую можно было бы назвать «для души». Всё строго, функционально, как в кабинете.

— Скучный у тебя вкус, Дэймон, — пробормотала она, закрывая стеллаж.

Дальше были комнаты. Запертых дверей оказалось три: кабинет (там постоянно торчал он), спальня хозяина (туда она соваться не рискнула) и ещё одна, в конце коридора, которую она раньше не замечала.

Лира остановилась перед этой дверью, прислушиваясь. Из-за неё не доносилось ни звука. Дэймон был в кабинете, она точно знала — слышала, как он прошёл туда час назад. Значит, можно рискнуть.

Ручка поддалась легко. Дверь не была заперта.

Лира шагнула внутрь и замерла на пороге.

Это была комната, которую она меньше всего ожидала увидеть в этом стерильном, минималистичном пентхаусе. Здесь было тепло. Уютно. По-настоящему.

Старый дубовый письменный стол, заваленный бумагами, но не деловыми — какие-то наброски, рисунки, письма. Кожаное кресло с потёртой спинкой — явно любимое, обжитое. На стенах — фотографии. Много фотографий. И книги — настоящие, зачитанные, с загнутыми страницами.

Лира медленно вошла, боясь нарушить эту интимную атмосферу. Она чувствовала себя вором, забравшимся в чужую душу. Но остановиться не могла.

Первое, что бросилось в глаза — портрет на стене. Женщина с тёплой улыбкой и такими же серебристыми глазами, как у Дэймона. Она сидела в кресле, а на коленях у неё сидел мальчик лет пяти — серьёзный, настороженный, но счастливый. Мать.

Рядом — ещё одно фото. Мужчина, мощный, широкоплечий, с такими же хищными чертами лица, как у Дэймона. Он стоял, опершись на капот старого внедорожника, и улыбался в камеру открыто, беззаботно. Отец.

Лира перевела взгляд на письменный стол. Среди бумаг лежала стопка писем, перевязанная выцветшей лентой. Она не решилась их трогать, но заметила на верхнем конверте женский почерк и обратный адрес — какой-то маленький город, название которого ничего ей не говорило.

Дальше, в ящике стола, который оказался незаперт, лежал альбом с фотографиями. Лира осторожно достала его, села в кресло и начала листать.

Детство Дэймона. Вот он с отцом на рыбалке — серьёзный, но счастливый. Вот с матерью в саду — она обнимает его, а он смеётся, запрокинув голову. Вот семейный праздник, много людей, все улыбаются, и Дэймон в центре, с тортом в руках.

А потом фотографии резко менялись. Те же люди, но другие лица. Мать — бледная, осунувшаяся, с пустыми глазами. Отец — постаревший лет на десять, небритый, злой. И Дэймон — подросток, сжавшийся в углу, глядящий в камеру с такой тоской, что у Лиры защемило сердце.

Дальше шли фото, которых, наверное, не должно было быть в семейном альбоме. Похороны. Мать в гробу. Отец, стоящий над могилой с каменным лицом. И снова Дэймон — уже юноша, сжимающий кулаки, с глазами, полными слёз, которые он отказывался проливать.

Лира закрыла альбом. Руки дрожали.

Она вдруг поняла, что ничего не знает об этом человеке. О том, через что он прошёл. О том, что сломало его, сделав таким циничным, таким закрытым, таким холодным.

— Трагедия, — прошептала она. — Ты потерял их. И теперь боишься потерять снова.

В комнате было тихо. Только пылинки танцевали в луче солнца, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Лира сидела в кресле, глядя на фотографии, и чувствовала, как внутри тает лёд, который она так старательно выстраивала последние дни.

Она не заметила, как дверь открылась.

— Что ты здесь делаешь?

Голос Дэймона прозвучал как удар грома. Лира вздрогнула, выронила альбом, и он с глухим стуком упал на пол.

Дэймон стоял на пороге. Бледный, с бешеными глазами, сжимая кулаки. Он смотрел не на неё — на альбом, раскрывшийся на той самой странице, где была фотография матери в гробу.

— Я… — начала Лира, поднимаясь, — я не хотела… дверь была открыта, я просто…

— Ты рылась в моих вещах, — перебил он. Голос его звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты залезла в мою личную комнату. В мою память.

— Я не рылась, — попыталась оправдаться Лира. — Я просто хотела понять…

— Понять? — он шагнул в комнату, и воздух вокруг словно загустел от напряжения. — Что ты хотела понять, Лира? Какое у меня было детство? Почему я такой урод? Надеялась найти оправдание?

— Нет! — она вскинула голову, встречая его взгляд. — Я хотела понять, кто ты. Настоящий. Не тот альфа, который строит из себя ледяную глыбу, а человек, который прячется за этой маской.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое — боль? удивление? — но тут же исчезло, смытое волной гнева.

— Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Не смей лезть мне в душу. Ты кто такая? Случайная девка, которую я подобрал в клубе. Жена понарошку, которая исчезнет, как только я разберусь с делами. У тебя нет права копаться в моём прошлом.

— У меня есть право знать, с кем я живу под одной крышей! — выкрикнула Лира, и в её голосе тоже зазвенела сталь. — Ты мой муж, хочешь ты этого или нет. И я имею право…

— Ты не имеешь никакого права! — рявкнул он, подходя вплотную. — Ты здесь только потому, что я так решил. Ты здесь только потому, что мне нужна была фиктивная жена для совета. Ты никто, Лира. Слышишь? Никто.

Он нависал над ней, тяжёлый, злой, и Лира чувствовала, как его гнев давит на неё физически. Но она не отступила. Подняла голову, глядя ему прямо в глаза.

— Тогда почему ты злишься? — спросила она тихо. — Если я никто, почему тебя так бесит, что я увидела твои фотографии? Почему ты боишься, что я узнаю тебя настоящего?

Он дёрнулся, словно от пощёчины.

— Я не боюсь, — выдохнул он.

— Боишься, — настаивала Лира. — Ты боишься, что я увижу того мальчика на фотографиях. Того, который любил родителей. Того, которого сломала их смерть. Того, который…

— Замолчи! — рявкнул он, схватив её за плечи.

Но Лира не замолчала. Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы — не жалости, нет. Понимания.

— Ты потерял их, — сказала она. — И теперь боишься потерять снова. Поэтому никого не подпускаешь. Поэтому живёшь один. Поэтому…

Он не дал ей договорить. Резко развернулся, ударил кулаком по стене так, что штукатурка треснула. Лира вздрогнула, но не отшатнулась.

— Не лезь в мою душу! — прорычал он, обернувшись. Глаза его горели диким огнём, грудь вздымалась. — Ты не имеешь права! Никто не имеет права!

— Уже поздно, — тихо ответила Лира. — Я уже влезла.

Он смотрел на неё, и в этом взгляде смешалось всё: гнев, боль, страх и что-то ещё — то самое, что мелькнуло в брачную ночь перед тем, как он ушёл.

— Убирайся, — сказал он глухо. — Из этой комнаты. Из моей жизни. Иди в свою спальню и не выходи, пока я не позову.

Лира медленно обошла его, направляясь к двери. У порога остановилась.

— Я не жалею тебя, Дэймон, — сказала она, не оборачиваясь. — Но я понимаю. Это хуже.

И вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

* * *

В коридоре Лира прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что видела его — настоящего. Без маски, без брони, без ледяной надменности. Раненого, злого, бесконечно одинокого.

«Что я наделала? — думала она. — Зачем полезла? Теперь он будет ненавидеть меня ещё сильнее.»

Но где-то в глубине души другой голос шептал: «Ты сделала правильно. Он должен знать, что кто-то видит его настоящего.»

Она пошла в свою комнату, но не для того, чтобы спрятаться. Села у окна, глядя на город, и думала.

Фотографии не выходили из головы. Счастливый мальчик, любящие родители — и пустота, которая пришла после. Она знала, что такое терять. Сама потеряла всё, когда её, ещё щенком, выбросила родная мать, не захотевшая растить «бездарную омегу». Но у неё хотя бы не было воспоминаний о счастье. А у него — были. И это делало боль острее.

«Вот почему он такой, — поняла Лира. — Вот почему он отрицает истинность. Он видел, что она сделала с его родителями. Он боится повторить их судьбу.»

И от этого понимания внутри разлилась странная, горькая нежность.

Она не любила его. Нет. Но она начинала его понимать. А понимание — это первый шаг к чему-то большему. К чему — она пока боялась признаться даже себе.

* * *

В кабинете Дэймон сидел в кресле, сжимая в руках ту самую фотографию, которую она видела. Мать, отец, он — маленький, счастливый. Семья.

— Почему? — спросил он у пустоты. — Почему именно она? Почему именно сейчас?

Ответа не было. Только тишина, нарушаемая гулом города за окном.

Он злился. Злился на неё за то, что посмела залезть туда, куда не звали. Злился на себя за то, что не запер дверь. Злился на судьбу за то, что подсунула ему женщину, которая видит его насквозь.

Она сказала, что не жалеет. И это было хуже всего. Жалость можно было оттолкнуть, высмеять, растоптать. А понимание… Понимание требовало ответа. Требовало открыться. А он не умел открываться. Разучился. Забыл, как это делается.

— Не лезь, — прошептал он, глядя на фотографию матери. — Не лезь в мою душу. Там давно пусто.

Но он знал, что врёт. Там не было пусто. Там была она — Лира, изгой, жена понарошку, которая умудрилась пробить брешь в его стенах.

* * *

Вечером Лира решилась выйти на кухню. Готовить она умела — в стае приходилось и за себя постоять, и еду добывать. В холодильнике нашлись продукты, и она соорудила ужин — простое мясо с овощами, пахнущее так, что слюнки текли.

Она поставила тарелку на стол в гостиной и уже собралась есть, когда в дверях появился Дэймон.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, рубашка мятая, волосы растрепаны. Он посмотрел на неё, на тарелку, и в его взгляде мелькнуло что-то странное.

— Ты готовишь? — спросил он хрипло.

— Есть надо, — ответила Лира коротко. — Если хочешь — там есть ещё.

Он помедлил, но прошёл к плите, наложил себе еды и сел за стол напротив. Ели молча. Лира чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз.

— Зачем ты это сделала? — спросил он наконец.

— Что именно?

— Полезла в ту комнату.

Лира отложила вилку. Посмотрела на него.

— Я хотела понять, кто ты. Не альфа, не муж, не враг. Человек.

— Я не человек, — усмехнулся он горько. — Я оборотень. Зверь.

— Звери тоже чувствуют, — тихо сказала Лира. — Может, даже сильнее.

Он молчал долго. Потом отодвинул тарелку.

— Мои родители были истинной парой, — сказал он неожиданно. Голос звучал ровно, но Лира чувствовала, как тяжело ему это даётся. — Они любили друг друга так, как в сказках пишут. Думали, что это навсегда.

Лира замерла, боясь спугнуть момент.

— Мать умерла, когда мне было десять. Несчастный случай, — он сжал вилку так, что металл погнулся. — Отец не выдержал. Спился, озверел, полез в драку с чужими и погиб через два года. Оставил меня одного.

— Мне жаль, — тихо сказала Лира.

— Не надо, — отрезал он. — Я не за этим рассказал. Я рассказал, чтобы ты поняла: истинность — это не дар. Это проклятие. Она делает тебя уязвимым. Заставляет любить так сильно, что потеря убивает. Я не хочу так. Никогда.

Лира смотрела на него, и в глазах её стояло понимание.

— Поэтому ты отрицаешь, что мы… — начала она.

— Мы никто, — перебил он жёстко. — Случайность. Биология. Инстинкты. Не больше.

— Хорошо, — кивнула Лира. — Пусть так.

Она поднялась, убрала посуду. У двери в коридор остановилась.

— Знаешь, Дэймон, — сказала она, не оборачиваясь. — Можно отрицать что угодно. Истинность, чувства, судьбу. Но от себя не убежишь. Я знаю.

И ушла.

Дэймон остался сидеть за столом, глядя в одну точку. Её слова въедались в сознание, как кислота.

«От себя не убежишь.»

А он всю жизнь только и делал, что бежал.

Ночью Лира не спала. Лежала, глядя в потолок, и думала о нём. О том мальчике на фотографиях. О том мужчине, который так боится любить, что готов ненавидеть весь мир.

Где-то за стеной ходил Дэймон. Шаги то приближались, то удалялись. И в какой-то момент Лире показалось, что он остановился у её двери.

Она затаила дыхание. Сердце забилось чаще.

Минута. Две. Потом шаги стали удаляться.

Лира выдохнула, не зная, разочарование это или облегчение.

— Спокойной ночи, Дэймон, — прошептала она в пустоту.

И закрыла глаза.

Утром их ждал новый день. Они снова будут делать вид, что чужие. Снова будут прятаться за стенами. Но что-то изменилось. Трещина в этой стене стала чуть шире. И через неё просачивалось то, чему они оба боялись дать название. Надежда.