Лира долго ворочалась в постели. Сон не шёл — мысли роились в голове, как встревоженные осы. Она прокручивала в голове события дня, слова Дэймона, его ледяной взгляд, и злость росла, заполняя каждую клеточку тела.

«Как он смеет? Как смеет смотреть на неё как на пустое место, после того как сам же настоял на этом браке? Как смеет делать вид, что её не существует, когда она здесь, живая, настоящая, и чувствует…»

Что она чувствует? Лира зажмурилась, пытаясь отогнать непрошенные ощущения. Она чувствует его запах. Даже здесь, в своей комнате, даже через закрытую дверь, она чувствует его — древесный, терпкий, дикий. Он пропитал весь пентхаус, въелся в стены, в мебель, в воздух. И от этого запаха тело начинало жить своей жизнью, вопреки всем приказам разума.

«Это просто инстинкты, — убеждала она себя. — Просто омега реагирует на альфу. Биология. Ничего личного.»

Но биология не объясняла, почему при мысли о нём сердце замирает, а в груди разливается странное тепло. Почему, когда он смотрит, хочется одновременно провалиться сквозь землю и шагнуть ближе. Почему его прикосновения — даже те, формальные, для протокола — оставляют на коже ожоги.

«Заткнись, — приказала она себе. — Просто заткнись. Завтра новый день. Завтра ты начнёт искать выход. А сейчас — спи.»

Она уже почти провалилась в тяжёлый, тревожный сон, когда услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, неровные, слишком громкие для ночной тишины. Кто-то шёл, спотыкаясь, задевая стены, и этот кто-то явно направлялся к её двери.

Лира села на кровати, нащупывая рукой что-то тяжёлое — на тумбочке стоял массивный светильник. Сердце заколотилось где-то в горле.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Дэймон.

Он был пьян. Сильно пьян — это читалось в мутном взгляде, в нетвёрдой походке, в том, как он опёрся плечом о косяк, пытаясь удержать равновесие. Рубашка наполовину выбилась из брюк, волосы растрепались, на лбу блестела испарина.

— Ты… — выдохнул он, глядя на неё. В его глазах плескалось что-то тёмное, опасное, голодное.

Лира вскочила с кровати, сжимая светильник.

— Что тебе нужно?

Он шагнул в комнату. Пошатнулся, но устоял. Сделал ещё шаг, приближаясь.

— Что мне нужно? — переспросил он, и голос его звучал хрипло, срываясь. — Ты правда хочешь знать, что мне нужно?

— Выйди, — сказала Лира твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты пьян. Придёшь завтра.

— Завтра, — усмехнулся он горько. — А сегодня у нас брачная ночь, помнишь? Сегодня ты моя жена. И я имею право…

— Ты не имеешь никакого права! — перебила она, повышая голос. — Этот брак — фикция. Ты сам так сказал.

— Фикция, — повторил он, и в его голосе появилась злость. — Фикция для совета. А для меня? Для моего волка?

Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра. Лира чувствовала запах перегара, смешанный с его обычным парфюмом, и от этой смеси кружилась голова.

— Ты пахнешь, — выдохнул он, глядя на неё в упор. — Ты пахнешь так, что я схожу с ума. Каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду. Я не могу есть, не могу спать, не могу думать ни о чём, кроме тебя. А ты говоришь — фикция?

— Это не моя проблема, — выдавила Лира, пятясь к стене. — Разбирайся со своим волком сам.

— Не могу, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у неё перехватило дыхание. — Понимаешь? Не могу. Ты под кожей. В крови. В каждой чёртовой клетке.

Он сделал последний шаг, и Лира уперлась спиной в холодную стену. Он нависал над ней, тяжёлый, горячий, пахнущий виски и диким желанием. Его рука легла на стену рядом с её головой, вторая — сжала её плечо.

— Я не хочу тебя хотеть, — выдохнул он ей в губы. — Ты понимаешь? Не хочу. Но не могу остановиться.

И поцеловал.

Это не было похоже на тот, первый поцелуй в клубе. И на тот, второй, у окна. Это было грубо, жёстко, почти жестоко. Он впился в её губы, кусая, требуя, забирая. Его язык вторгся в её рот, и Лира почувствовала вкус виски и горечи.

Она должна была сопротивляться. Должна была ударить, оттолкнуть, закричать. Она и пыталась — упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь создать хоть какое-то расстояние, но он был как скала — не сдвинуть.

— Отпусти, — прохрипела она в разрыв поцелуя.

— Нет, — выдохнул он, и в этом «нет» было столько боли, что она на секунду замерла.

Он оторвался от её губ и впился в шею. Горячо, жадно, оставляя на коже влажные дорожки. Лира выгнулась, запрокинув голову, чувствуя, как по телу разливается предательская слабость.

«Нет, — приказала она себе. — Нет, не смей. Сопротивляйся.»

Но тело не слушалось. Оно таяло под его руками, отвечало на каждое прикосновение, прижималось ближе, ища ещё. Где-то в глубине, в самой тёмной и дикой части сознания, волчица ликовала: «Наш. Альфа. Истинный.»

Его рука скользнула под её футболку, сжала талию, поползла выше. Кожа горела под его пальцами. Лира выдохнула, вцепившись ему в плечи, и этот выдох был похож на стон.

Дэймон замер. Отстранился, глядя на неё мутными глазами.

— Ты хочешь, — сказал он, и это был не вопрос. — Я чувствую. Твоё тело хочет.

— Заткнись, — прошептала Лира, ненавидя себя за эту реакцию.

— Зачем ты врёшь? — спросил он, и в его голосе появилась странная, почти детская обида. — Зачем ты врёшь мне и себе?

Он не ждал ответа. Подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и понёс к кровати.

Лира ударила его кулаком в грудь. Он даже не заметил. Ударила ещё раз, сильнее. Он опустил её на постель, навис сверху, прижимая к матрасу тяжестью своего тела.

— Перестань, — выдохнул он, перехватывая её руки и зажимая над головой. — Перестань бороться. Только хуже сделаешь.

— Ненавижу тебя, — прошипела Лира, глядя ему в глаза.

— Знаю, — ответил он просто. — Я себя тоже ненавижу.

Он наклонился и поцеловал её снова — но теперь мягче, почти нежно. Почти. Лира на секунду закрыла глаза, и в этот миг, в этом странном, противоречивом прикосновении, она почувствовала то, чего не ждала — его боль. Его отчаяние. Его страх.

Он боялся. Этот великий, всесильный альфа, перед которым трепетали сотни волков, боялся. Её. Себя. Того, что происходит между ними.

Она могла бы воспользоваться этим. Ударить, когда он уязвим. Но вместо этого её руки, освобождённые от хватки, сами легли ему на спину, притягивая ближе.

— Чёрт, — выдохнул он ей в губы. — Чёрт, Лира.

Что именно значило это «чёрт» — проклятие, мольбу, признание — она не знала. Да и не важно было.

Дальше всё смешалось в один сплошной водоворот ощущений. Жар кожи, запах, смешанный с её собственным, тяжесть его тела, ритм дыхания, сбитый, рваный. Он был груб — срывал одежду, сжимал до синяков, кусал плечи, оставляя метки. Но в этой грубости не было жестокости. Была отчаянная, неконтролируемая потребность быть ближе. Так близко, как только возможно.

Лира отвечала тем же. Впивалась ногтями в спину, кусала губы до крови, выгибалась навстречу, и в этом диком танце ненависть и желание переплелись так тесно, что стало невозможно отделить одно от другого.

Когда он вошёл в неё — резко, без подготовки, Лира вскрикнула, вцепившись зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Боль вспышкой пронзила тело, но тут же отступила, смытая волной чего-то другого, горячего, всепоглощающего. Она чувствовала его всего — каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца.

Он двигался жёстко, глубоко, и с каждым толчком в голове Лиры взрывались фейерверки. Она потеряла счёт времени, потеряла себя, растворилась в этом бешеном ритме, в его запахе, в его хриплом дыхании над ухом.

И вдруг, в какой-то момент, всё изменилось.

Дэймон замедлился. Его движения стали плавнее, глубже, почти ласковыми. Он наклонился, прижался губами к её виску, к мокрой от пота щеке, к уголку губ.

— Лира, — выдохнул он, и в этом имени было столько нежности, сколько она не слышала за всю свою жизнь.

Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. В его глазах не было той ледяной пустоты, к которой она привыкла. Там плескалось что-то тёплое, живое, испуганное. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она была не просто телом, не просто случайной женщиной, а чем-то гораздо большим.

— Ты… — начал он, но не договорил.

Потому что в этот миг волна наслаждения накрыла их обоих. Лира выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как мир взрывается на миллионы осколков. Дэймон замер, выдохнул её имя, прижимаясь лбом к её лбу, и его тело содрогнулось в последнем, глубоком толчке.

Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, опутанные мокрыми простынями, пропитанные запахом друг друга. Лира чувствовала, как бьётся его сердце — в унисон с её собственным. Как его пальцы гладят её плечо — почти нежно. Как губы касаются виска — легко, словно прося прощения.

И в этот миг, в этой странной, невозможной близости, она почти поверила, что всё будет хорошо. Что этот мужчина — не враг. Что за ледяной маской есть кто-то живой, настоящий, способный любить.

А потом Дэймон открыл глаза.

И в них снова было пусто.

Он отстранился. Резко, словно обжёгся. Встал с кровати, не глядя на неё, начал собирать разбросанную одежду.

— Дэймон… — позвала Лира тихо. Голос сорвался.

Он замер на секунду. Не обернулся.

— Спи, — бросил коротко. И вышел, даже не взглянув на неё.

Дверь закрылась с тихим щелчком. И этот звук был громче любого крика.

Лира лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от боли — тело ныло, но это было приятное, тёплое томление. Не от обиды — обида была слишком мелким словом для того, что творилось внутри.

От отчаяния.

Она отдала ему всё. Впустила в себя, позволила сломать все барьеры. И он просто встал и ушёл. Как будто ничего не было. Как будто она — пустое место. Очередная женщина на одну ночь.

Лира сжалась в комок, обхватила колени руками и зарыдала в подушку, чтобы никто не слышал. Слёзы душили, смешивались с его запахом на коже, с привкусом крови на губах, с болью в тех местах, где он оставлял метки.

«Я была права, — думала она в отчаянии. — Я была права, когда не верила ему. Он не умеет любить. Он не умеет быть рядом. Он берёт и выбрасывает.»

Но где-то в глубине, там, где ещё жила надежда, другой голос шептал: «А тот миг? Та нежность в его глазах? Это было по-настоящему. Я знаю.»

Лира зажмурилась, пытаясь отогнать этот голос. Сейчас верить в хорошее было опасно. Сейчас нужно было злиться. Нужно было ненавидеть. Нужно было строить стены — выше, крепче, чем раньше.

Она села на кровати, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Посмотрела на дверь, за которой он скрылся, и в глазах её зажглась холодная решимость.

— Больше никогда, — прошептала она в пустоту. — Слышишь, Дэймон? Никогда больше ты не войдёшь в мою комнату. Никогда больше я не позволю тебе так со мной обращаться. Ты для меня — никто. Способ выжить. И только.

Она легла, натянула одеяло до подбородка, и лежала, глядя в потолок, до самого рассвета. Сна не было. Была только ледяная пустота внутри и жгучая решимость стать сильнее. Настолько сильной, чтобы никто и никогда больше не посмел обращаться с ней как с вещью.

* * *

В своей спальне Дэймон стоял под душем, пытаясь смыть с себя её запах. Горячая вода обжигала кожу, но не могла прогнать ощущение её рук на его спине, её губ на его шее, её шёпота в ухо.

Он закрыл глаза и снова увидел её лицо. Тот момент, когда он смотрел на неё и чувствовал… Что? Нежность? Привязанность? Любовь?

— Нет, — выдохнул он, ударив кулаком по кафельной стене. — Нет, нет, нет.

Он не мог позволить себе любить. Любовь убивает. Любовь делает слабым. Любовь — это боль, которую не выдержать.

Отец не выдержал. Мать не выдержала. А он — выдержит. Он будет один. Он всегда был один.

Но запах её кожи въелся в лёгкие, и никакая вода не могла его смыть.

Дэймон вышел из душа, накинул халат и подошёл к окну. Город внизу мерцал огнями, равнодушный к его боли. Он сжал подоконник с такой силой, что побелели костяшки.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Лира.

Но она не слышала. Да и не простила бы.