Она проснулась от того, что кто-то гладил её по руке. Тёплые пальцы медленно скользили по запястью, по ладони, по каждому пальцу в отдельности, словно изучали, запоминали, благодарили за то, что они всё ещё живые.

Лира открыла глаза.

В комнате было темно — только ночник у кровати разливал мягкий золотистый свет. За окном гудел город, но здесь, в этой спальне, было тихо, как в центре вселенной. И в этой тишине, в этом тёплом полумраке на неё смотрел Дэймон.

Он сидел в кресле, которое придвинул вплотную к кровати, и его лицо было совсем близко. Она видела каждую чёрточку — резкую линию скул, упрямый подбородок, тени под глазами, которые за эти дни стали ещё глубже. И глаза. Впервые она видела его глаза такими.

В них не было холода. Не было привычной маски безразличия, за которой он прятался. Не было борьбы, отрицания, страха. Только тревога. Только нежность. Только благодарность.

— Ты здесь, — прошептал он. Голос сел, сорвался. — Ты правда здесь.

— Здесь, — ответила она, улыбаясь. — Я же обещала.

Он сжал её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы — один за другим, медленно, благоговейно.

— Три дня, — сказал он глухо. — Три дня я смотрел, как ты лежишь, и не знал, проснёшься ли. Три дня я ненавидел себя за то, что позволил тебе рисковать. Три дня я молился всем богам, в которых никогда не верил.

— Я здесь, — повторила она, протягивая свободную руку и касаясь его щеки. Щетина колола ладонь, но это было приятно — живое, настоящее. — Я с тобой.

Он закрыл глаза, прижимаясь к её ладони, как раненый зверь к руке спасителя. И Лира вдруг поняла, что видит его настоящего. Не альфу, не сильного, не непробиваемого. А просто мужчину, который боялся. Который ждал. Который любил.

— Дэймон, — позвала она тихо.

Он открыл глаза.

— Иди сюда.

Он не стал спрашивать. Просто поднялся с кресла и лёг рядом, осторожно, боясь сделать больно. Но она сама притянула его, прижалась всем телом, чувствуя, как по коже разбегаются мурашки.

— Лира, — выдохнул он ей в волосы. — Моя Лира.

Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. В полумраке его глаза блестели — то ли от света ночника, то ли от слёз, которые он не позволял себе пролить.

— Поцелуй меня, — попросила она.

И он поцеловал.

Это было не похоже ни на один их поцелуй. Не грубо, не требовательно, не отчаянно. Медленно, глубоко, благодарно. Он целовал её так, будто хотел запомнить вкус её губ навсегда. Будто боялся, что это может быть в последний раз. Будто она была самым драгоценным в его жизни.

Его руки скользнули по её спине, прижимая ближе, но без той хищной настойчивости, что была раньше. Теперь в них была только нежность. Он гладил её, словно пытаясь убедиться, что она цела, что все раны зажили, что она действительно здесь.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Я никогда так не боялся. Даже когда сам был на волосок от смерти.

— Я живучая, — улыбнулась она.

— Знаю, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты самая живучая из всех, кого я знаю.

Он снова поцеловал её — долгим, тягучим поцелуем, от которого по телу разливалось тепло. Его руки медленно стягивали с неё одежду — ту самую, в которой она лежала все эти дни, тонкую ночную рубашку, которую принесли врачи.

Лира отвечала тем же — расстёгивала его рубашку, проводила ладонями по горячей коже, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Он был таким сильным, таким надёжным, таким живым.

Когда они остались обнажёнными, он замер на мгновение, глядя на неё. В его взгляде не было похоти, не было животного голода. Только восхищение. Только благодарность. Только любовь.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо.

Она покраснела, но не отвела взгляда. Смотрела в его глаза, и в них тонула.

Он вошёл в неё медленно, плавно, глядя прямо в глаза. Она выдохнула, обвивая его ногами, притягивая ближе. И в этом движении не было борьбы, не было сопротивления, не было игр. Было только единение. Только доверие. Только любовь.

Они двигались в одном ритме — медленном, глубоком, бесконечном. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и в этом взгляде было всё. Все слова, которые они не говорили. Все признания, которые боялись произнести. Все обещания, которые ещё предстояло сдержать.

— Лира, — выдохнул он, когда волна наслаждения накрыла их одновременно.

— Дэймон, — ответила она, чувствуя, как мир взрывается миллионом искр.

Он замер на мгновение, прижимаясь лбом к её лбу, тяжело дыша. А потом поцеловал — легко, нежно, в самые уголки губ.

— Ты моя, — прошептал он. — Навсегда.

— Твой, — ответила она. — Навсегда.

Они лежали, обнявшись, слушая дыхание друг друга. За окном шумел город, но здесь, в этой спальне, был только их маленький мир. Только они вдвоём. Только любовь, которой не нужны слова.

Утром Лира проснулась от того, что Дэймон гладил её по волосам. Он лежал рядом, опёршись на локоть, и смотрел на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание.

— Долго ты так смотришь? — спросила она хрипло.

— Всю ночь, — признался он. — Не мог насмотреться. Боялся, что, если закрою глаза, ты исчезнешь.

— Я никуда не денусь, — улыбнулась она.

— Знаю, — кивнул он. — Теперь знаю.

Он наклонился, поцеловал её в лоб, в нос, в губы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Силы вернулись?

— Ещё не до конца, — честно ответила Лира. — Но с каждым часом лучше.

— Тогда лежи, — приказал он, но в голосе не было жёсткости. — Я принесу завтрак. Буду кормить тебя с ложечки, как маленькую.

— Ой ли? — усмехнулась она. — Ты же готовить не умеешь.

— Научусь, — твёрдо сказал он. — Ради тебя — всё.

Он встал, накинул халат и ушёл на кухню. Лира смотрела ему вслед и чувствовала, как сердце переполняет счастье. Настоящее, тихое, спокойное счастье.

Завтрак действительно пришлось есть с ложечки — потому что Дэймон умудрился сжечь яичницу, пересолить кашу и разлить кофе. Но это было самое вкусное, что она ела в жизни. Потому что он готовил. Для неё.

— Ты невозможен, — смеялась она, когда он пытался поймать ложкой ускользающую кашу.

— Я альфа, — важно отвечал он. — Мне положено только повелевать.

— Тогда повелевай каше не убегать, — фыркнула она.

* * *

День прошёл в тихой нежности. Они почти не говорили о серьёзном — просто были вместе. Дэймон рассказывал смешные истории из жизни стаи, Лира смеялась. Она показывала ему созвездия в книге по астрономии, которую он нашёл в библиотеке, и он слушал, затаив дыхание.

К вечеру силы вернулись к ней почти полностью. Она чувствовала, как дар пульсирует внутри — ровно, спокойно, словно после той вспышки нашёл равновесие.

— Я хочу попробовать снова, — сказала она Дэймону.

— Что именно?

— Контролировать дар. Не выплескивать, а именно управлять.

Он кивнул, сел напротив, взял её за руки.

— Давай. Я рядом.

Лира закрыла глаза, сосредоточилась. Представила свой дар как поток энергии внутри. Попыталась направить его в одну точку — в ладонь. Почувствовала, как тепло собирается, концентрируется, пульсирует.

— Получается, — выдохнула она.

— Я вижу, — тихо сказал Дэймон. — Твоя ладонь светится.

Она открыла глаза и действительно увидела слабое голубоватое сияние, исходящее от руки.

— Я могу подвинуть что-нибудь? — спросила она.

— Попробуй.

Она посмотрела на ложку, лежащую на столе. Направила на неё энергию, представила, как та двигается.

И ложка дрогнула. Чуть-чуть, на миллиметр, но дрогнула.

— Получилось! — закричала Лира.

Дэймон рассмеялся, обнял её.

— Ты невероятна! Ты только что сдвинула предмет силой мысли!

— Не силой мысли, — поправила она, смеясь. — Силой дара. Но да, получилось!

Они обнимались и смеялись, как дети, и в этот момент Лира поняла: всё будет хорошо. Они справятся. Со всем.

Ночью они снова любили друг друга. Медленно, нежно, благодарно. И когда она засыпала в его объятиях, последней мыслью было: «Я дома. Я наконец-то дома».

А он смотрел на неё и думал о том, что жизнь, которую он так боялся прожить, наконец началась. И что самое страшное — не враги, не смерть, не потеря власти. Самое страшное — это остаться без неё.

Но теперь она была с ним. И никуда не денется.

— Спи, моя хорошая, — прошептал он, целуя её в макушку. — Я рядом. Всегда.

И город за окном мерцал огнями, равнодушный к их счастью. Но им было всё равно. У них был свой мир. И в этом мире были только они двое.