Лучше быть непосредственно связанной с революцией, чем наблюдать ее. А Россия может продвинуть тебя на века вперед, к цивилизации. Она бросит тебя туда, куда пришла сама, и покажет тебе будущее. И это будет полезно сыну и мне. Россия — это как раз то, чего так не хватает и что так необходимо всем нашим молодым писателям: и Дороти Паркер, и Хему, и Дос Пассосу.

Когда зимой сорок второго зримо обозначились контуры нашей победы под Сталинградом, в Москву устремился поток корреспондентов. Не могу сказать, что их было мало в Москве и до этого, однако с победой наших войск на Волге корреспондентский корпус обрел такие размеры, каких он не имел здесь никогда прежде.

Ранней весной сорок третьего приказом по Политуправлению Красной Армии я был возвращен на работу в отдел печати Наркоминдела, который покинул в самом начале войны. Прибыв в Москву из только что освобожденного Воронежа, где я был корреспондентом «Красной звезды», я застал Наркоминдел уже на Кузнецком мосту. Это было хорошей новостью: в осень сорок первого Наркоминдел переехал в Куйбышев. Правда, отдел печати, а вместе с ним и многие иностранные корреспонденты, тут же возвратились в Москву и оставались здесь безвыездно. Каждый раз, когда я приезжал в Москву с фронта, я не отказывал себе в удовольствии навестить своих товарищей по отделу. Как это ни парадоксально, но в грозное это время Наркоминдел вернулся едва ли не в те самые апартаменты гостиницы «Метрополь», которые покинул более чем двадцать лет назад.

И вот Наркоминдел теперь был вновь на Кузнецком, и это свидетельствовало: наши дела идут все лучше. Да и сам вид красной гостиной, в которой каждый вечер с получением в отделе очередной сводки Совинформбюро собирались корреспонденты, свидетельствовало о том же. Никогда прежде, да, пожалуй, и позже корреспондентский корпус в Москве не собирал столько первоклассных имен, сколько он собрал в эту весну сорок третьего года. Над просторами России вставало трудное солнце победы. Вставало зримо. И мир хотел видеть этот восход. Со времени Октября не было в мире события больше, а если взглянуть на него глазами тех, кто ежевечерне собирался в нашей красной гостиной, сенсационнее. В тот апрельский вечер 1943 года, когда я прямо с Казанского вокзала, при погонах и вещевом мешке, явился в отдел печати, мои товарищи по отделу (а среди них были и те, с кем я работал в Наркоминделе еще до войны) могли представить меня некоторым из корреспондентов.

Сейчас точно не помню, как состоялось это представление, однако, если оно имело место в тот день или последующие, вряд ли была необходимость пространно комментировать каждое имя: они были мне известны. Когда-нибудь я расскажу об этом своеобразном содружестве имен и лиц, которые собрала наша победа под более чем просторным кровом большого дома на Кузнецком мосту. Сейчас же хочу сказать, что то, что я делал в отделе печати во время войны, в какой-то мере напоминало работу военного корреспондента, впрочем, к обычным корреспондентским хлопотам прибавилась забота о разноплеменном и разноязычном корпусе военных газетчиков.

Что же касается маршрутов, то они мало чем отличались от маршрутов военкоров. Там была и Корсунь, куда в февральскую стынь и непогодь мы пробивались на доброй полудюжине У‑2 (один сдавал — пересаживались на другой), с Ральфом Паркером, садились и на берег реки, и на дорогу, и в открытом поле. Здесь был и Ленинград, еще находящийся в блокаде, куда мы летали ночью через Ладожское озеро. Здесь были и Севастополь, и Одесса, и район Ясс, а еще раньше Смоленск, Харьков, Карелия... Среди корреспондентов были военные газетчики, видавшие и гражданскую войну в Испании, и европейский театр этой войны, и воздушную войну над Англией, и войну на атлантических и тихоокеанских просторах, а были гражданские лица, для которых война в России была их боевым крещением, при этом несколько женщин.

Среди них Элла Уинтер. Она прибыла к нам в 1944 году и оставалась до конц войны.

Наши поездки по фронтам и для мужчин были испытанием достаточно суровым. Казалось бы, тем более трудными они будут для женщин. Однако я мог подумать об этом, имея в виду любую из корреспонденток, но только не Уинтер. В то время Уинтер было уже больше сорока. Ее большие темные глаза и крупные губы, ее манера одеваться ярко и необычно, ее голос, в котором было нечто от контральто, наконец предпочтение, которое она постоянно отдавала обществу корреспондентов перед кругом корреспонденток, выдавали в ней человека, которому были по плечу и не такие испытания. В поездках по фронтам она старалась быть ближе к тем местам, где пахнет огнем, и попытки наших офицеров оградить корреспондентов от превратностей войны были в тягость и ей.

— Поймите, что мы военные корреспонденты! Военные! — не раз говорила она.

Надо отдать должное Элле Уинтер: ее некоторая строптивость сочеталась с душевной деликатностью. Известно, что поездками корреспондентов в районы военных действий руководили штабы соединений и фронтов. Когда это происходило в момент крупных операций (корреспонденты хотели быть свидетелями этих операций), у фронтов было достаточно дел не менее важных, чем прием корреспондентов. Естественно, что до корреспондентов могли и не доходить руки. Это бывало редко, пожалуй, даже очень редко, но бывало. У корреспондентов это могло вызвать обиду, у многих корреспондентов, но только не у Эллы Уинтер. При всех обстоятельствах она оставалась корректна, терпелива, дружески-участлива. Наверно, это явилось одной из причин того, что у меня, например, установились с нею добрые отношения.

«Что она за человек? — нередко спрашивал я себя. — Что заставило ее предпочесть тишину и покой родного очага изменчивой судьбе военного корреспондента и устремиться навстречу русским просторам, которые в нынешнее нелегкое время должны были казаться ей ой же какими грозными. Не характер же Эллы Уинтер заставил ее сделать это?»

Я недостаточно знал Уинтер, чтобы ответить на этот вопрос, и я спросил об этом Ральфа Паркера, который, казалось, был дружен с Уинтер.

— Видите ли, для нее Россия значит больше, чем мы думаем. Много больше.

Я готовился услышать любой ответ, но только не этот.

— Простите, как понять ваш ответ?

— Но ведь Элла — вдова Линкольна Стеффенса.

Элла — вдова Стеффенса! Знаменитого Линкольна Стеффенса. Впрочем, это следует объяснить подробнее.

В моем тогдашнем представлении Линкольн Стеффенс был американским Луначарским предреволюционной поры. Интеллигент-революционер, ищущий истину, бескомпромиссный, в чем-то заблуждающийся, в чем-то торящий свою собственную тропу, друг муз и друг художников, больше их советник, чем наставник.

Я знал, что поиски истины трижды приводили Стеффенса в Россию, при этом в свою вторую поездку Линкольн Стеффенс был у нас в составе миссии Буллита — знаменитая встреча Стеффенса с Лениным относится именно к этому времени.

Помню, что, когда я познакомился с жизнью Стеффенса ближе, сравнение с Луначарским показалось мне достаточно условным.

Полушутливо-полусерьезно Стеффенс называл себя «человеком Уолл-Стрита». Он действительно происходит из семьи бизнесмена, всеми своими корнями связанного с Уолл-Стритом. У Стеффенса было все, чтобы быть преемником отца: ум, достаточная энергия, как он доказал позже, своеобразная предприимчивость, однако не было желания быть преемником отца. Больше того, он принадлежал к тем, кого судьба жестоко сшибла со своими родителями. Впрочем, этому предшествовал процесс сложный и длительный, по крайней мере в жизни Стеффенса. Он полагал: прежде чем избрать свой путь в жизни, человек должен испытать себя в разных сферах трудовой и общественной деятельности, и, следуя этому правилу, Стеффенс побывал в трех университетах, не минул даже военной школы, пробовал себя в столь разных областях, как общественные науки и искусство, мечтал о карьере профессионального юриста, ученого, искусствоведа, знатока экономики и финансов, пока на веки веков не стал газетчиком. Наверно, это было самой натурой Стеффенса: он не мыслил жизни вне общественных интересов страны. Высокая гражданственность была тем воздухом, которым дышал Стеффенс. Он был человеком, для которого общение с людьми, общение широкое и повседневное, было необходимостью. Никогда прежде социальные проблемы для Америки не стояли так остро, как в начале века, никогда пропасть между нищетой и богатством не была так велика, а сама борьба между богатыми и бедными — так остра. Стеффенс взялся за перо. У него был свой взгляд на явления. Он считал, что Америку с ее конституцией и общественными институтами губят плохие люди.

Человек бескомпромиссный и прямой, идущий на врага с открытым забралом, Стеффенс начал поход против сильных мира сего, поход, по размерам своим и страстности беспрецедентный в истории Америки. Он объезжает десятки городов: Чикаго, Филадельфия, Сент-Луис, Нью-Йорк, восточное и западное побережья, американский юг и север, опускается на своеобразное «дно» золотого клана Америки — листает бухгалтерские книги, бывает в банках и на биржах, беседует с финансистами и гангстерами, банковскими клерками и газетными хроникерами и неистово атакует всех тех, для кого коррупция, взятка, спекуляция, мошенничество стали первосутью существования — истинно «разгребатель грязи»! Да, это имя, которым Стеффенс так гордился, прочно укрепилось за ним, как и за его сподвижниками. Да, «разгребатели грязи», враги всяческой подлости и лжи, непримиримые воители против тех, кто позорит и оскверняет Америку, прекрасную Америку, родину Линкольна и Вашингтона... Стеффенс был готов бесконечно повторять: прекрасную Америку.

Однако было одно обстоятельство, которое немало смущало и его: если даже носитель зла был посрамлен и низвергнут и его преемником стал человек, во всех отношениях достойный, — время делало свое, своекорыстное американское время, и достойный человек начинал брать взятки с той же ловкостью и, пожалуй, бесстыдством, с какой это делал его предшественник. Это обстоятельство немало смущало Стеффенса, но он продолжал свой поход с прежним упорством и воодушевлением: главное — разгрести грязь, разбросать ее тяжелые и липкие комья как можно дальше и открыть из-под нее Америку.

Наверно, Америка и прежде знала своих Дон-Кихотов. Знала и умела с ними расправляться: наемная пуля безошибочно находила жертву. Однако Стеффенс остался жив и продолжал борьбу. Продолжал, хотя и понимал: как ни глубоко вошли в землю лемеха его плуга, они не выворотили наружу всего бурьяна, а там, где он был извлечен из почвы и, кажется, обезврежен, пророс вновь. Видно, то, что зовется «позором городов», отождествляется не просто с плохими людьми, а с плохой системой, а люди — всего лишь порождение системы... Видно, Америка, прекрасная Америка не так прекрасна, как казалось Стеффенсу в начале века, когда он пошел в бой против сильных мира сего...

Вывод, который напрашивался сам собой, способен был смутить и Стеффенса: значит, Америке нужна революция не меньше, чем, например, Мексике, где она поднялась сейчас с неодолимой силой?.. Стеффенс устремился в Мексику: он искал там ответа на вопросы, которые стали для него насущными. «...Я здесь как американец и патриот, который учится, как отнестись к революции в своей стране, а она нам необходима не меньше, чем вам». Собственно, его встреча с Россией, революционной Россией, была подготовлена самой логикой жизни Стеффенса, всем тем, чем он жил и что пережил. Впрочем, причина могла быть и иной: возможно, Стеффенс поехал в Россию и потому, что ему была интересна русская революция сама по себе. Все эти проблемы были для меня так значительны, что я хотел получить ответы на них уже от Эллы Уинтер. Однако знала ли Уинтер Стеффенса в пору, когда он совершал свои поездки в Россию, первую, вторую, третью? Ведь Уинтер много моложе Стеффенса? Первый раз Стеффенс был в России определенно до встречи с Уинтер. Первый. А вот второй? Кстати, вторая поездка для меня особенно важна — в этот свой приезд в Россию Стеффенс разговаривал с Лениным, да, тот знаменитый разговор о праве революции карать своих врагов. Может быть, настало время прямо спросить об этом Уинтер?

— Простите, Элла, а когда вы впервые встретились со Стеффенсом... это было после Парижа и России?

Она рассмеялась, рассмеялась тем жизнелюбивым смехом, который больше, чем что-либо иное, говорил, как ей приятен твой вопрос:

— Нет, это было во время Парижа и во время России.

Значит, первая встреча с Уинтер относится к тому самому времени, когда Стеффенс был в России и видел Ленина. Не исключено, что Уинтер могла сообщить о тех днях Стеффенса нечто такое, чего мы не знаем.

— А с чем Стеффенс вернулся из России?.. Его состояние?.. Вы это должны были почувствовать.

Она улыбнулась.

— Да, конечно, и это было заметно... Знаете, эти его слова, сказанные Баруху и ставшие позже крылатыми... по-моему, очень точно выражают его настроение после приезда из России...

— У него было впечатление, что в Москве с пониманием отнеслись к целям его миссии?

— Да, он был воодушевлен.

— Тогда почему все-таки миссия не оправдала надежд?.. Вы были в Париже в дни мирной конференции... вы были осведомлены, не так ли?..

Уинтер задумалась — не просто вспомнить то, что произошло двадцать с лишним лет назад, даже если ты был тому свидетелем.

— Мне кажется, — произнесла она, и слова были разделены паузами — она продолжала вспоминать, — союзники, направив Буллита в Россию и наделив его соответствующими правами, отступились... и от своих первоначальных намерений и от Буллита. В то время как Ленин остался верен договоренности с Буллитом, Вильсон и Ллойд-Джордж... отступились, — она оживилась, весело замахала руками. — В своем роде уникальная история... и с точки зрения общественной и человеческой, — она задумалась, в ее густых, сейчас близко сдвинутых бровях поселилась хмарь. — У Стеффенса это вызывало гнев. Кстати, история миссии напечатана самим Государственным департаментом... Да, чисто шекспировский конфликт в документах... На одном полюсе этого конфликта Ленин, на другом — знаменитая троица: Вильсон, Ллойд-Джордж, Клемансо.

Рассказ Уинтер увлек меня. Мне захотелось увидеть документы, о которых говорила Уинтер. Однако прошло время, и немалое, прежде чем удалось осуществить это. То, что я увидел, в самом деле напоминало шекспировскую коллизию на современный лад. Да, действительно, Шекспир, как его представила бы сегодня литература факта.

Вот как это выглядело.

Миссия Буллита в Россию

(По документам Государственного департамента)

Париж. Кабинет Пишона, 16 января 1919 года.

Ллойд-Джордж: ...Надежда на падение большевистского правительства не осуществилась. В самом деле, имеются сведения, что в настоящее время большевики сильнее, чем когда-либо, что их внутреннее положение прочно, а влияние на народ усилилось... Есть также сведения, что крестьяне становятся на сторону большевиков. Едва ли следует великим державам вмешиваться, оказывая той или иной враждующей стороне финансовую поддержку или посылая военное снаряжение. Возможны три пути.

Первый. Правда, большевистское движение так же опасно для цивилизации, как германский милитаризм, но найдется ли кто-нибудь, кто предложит уничтожить его военной силой? Это значило бы, что надо занять несколько обширных русских областей. Немцы с миллионом человек на своем Восточном фронте занимают лишь краешек этой территории. Если бы я сейчас предложил послать этой цели в Россию английские войска, в армии бы подняли мятеж. То же относится к американским войскам в Сибири, к канадским, а также к французским войскам. Мысль подавить большевизм военной силой — чистое безумие. Но, если это даже будет сделано, кто тогда займет Россию? Никто не сможет силой водворить порядок.

Второй. Блокада. Представляют ли себе присутствующие, что это значит... Эта блокада явилась бы блокадой смерти. Более того, люди, которые погибли в результате этой блокады, это те люди, которых союзники хотят задушить... Кто же может свергнуть большевиков? Мне назвали троих: Колчака, Деникина и Нокса... Если союзники рассчитывают на одного из этих людей, они строят здание на песке. Я слышал много разговоров о Деникине, но, взглянув на карту, я увидел, что Деникин занимает маленький клочок территории, на задворках у Черного моря. Мне сообщили, что Деникин признал Колчака, но, взглянув на карту, я увидел, что между ними лежит весьма основательный кусок территории. Кроме того, Колчак окружил себя сторонниками старого режима, и, кажется, сам — монархист в душе. По-видимому, чехословаки отгадали это. Они совсем не склонны сражаться за восстановление в России старого порядка.

Третий. Подобно тому как Римская империя созывала глав отдельных провинций, подчиненных Риму, с тем, чтобы не давали ей отчет в своих действиях, следует пригласить русских в Париж предстать перед присутствующими. Я не вижу лучшего пути, чем третий.

Пишон предложил пригласить французского посла в России Нуланса и выслушать его. Его предложение осталось без ответа.

Вильсон: По-моему, господину Ллойд-Джорджу нечем возразить... Существует одно обстоятельство, которое, как я думаю, особенно стоит отметить... Большевистские вожди черпают силу в том аргументе, что если русский народ их не поддержит, то неизбежно последует иностранная интервенция, и что большевики защищают русский народ от военного господства иностранцев. Очень возможно, что если бы русские были уверены, что они гарантированы от нападения иностранцев, то большевистское движение потеряло бы под собой почву.

Итак, первый обмен мнениями обнаружил: Ллойд-Джордж и Вильсон — за приглашение русских. Всех русских, представляющих силы-антагонисты, сражающиеся на русских просторах. Однако этот обмен мнениями носил предварительный характер — не высказались Франция, Италия, Япония. Им предстояло высказаться — с одной стороны, Вильсон и Ллойд-Джордж, с другой — Клемансо. Это произошло тремя днями позже. Как обосновали свои мнения одна и другая стороны?

Приглашение, но только не в Париж

Париж. Все тот же кабинет Пишона, 21 января 1919 года.

Клемансо: Я против переговоров с большевиками. Признав их достойными вступить с нами в переговоры, мы как бы уравняли бы их в правах с собой... Большевизм расширяется. Он захватил Балтийские области и Польшу, и как раз сегодня получены дурные сведения об его успехах в Будапеште и Вене. Италия также в опасности. Там опасность, по-видимому, больше, чем во Франции. Если большевизм, распространившись в Германии, перебросится через Австрию и Венгрию и достигнет Италии, то Европа окажется перед лицом огромной опасности... Когда я слушал здесь чтение документа, представленного президентом Вильсоном, я был поражен искусством, с которым большевики пытались поставить западню союзникам... Итак, если бы я действовал самостоятельно, я подождал бы и тем временем поставил бы преграды распространению большевизма. Но так как я не один, я вынужден сделать некоторую уступку... Я прошу президента Вильсона составить обращение ко всему миру, включая Россию и Германию.

На другой день, то есть 22 января, был составлен меморандум с предложением о конференции на Принцевых островах. Конференция была назначена на 15 февраля и тут же были отправлены соответствующие приглашения. Однако ответы были отнюдь не единодушны. Возникла необходимость в контакте неофициальном, но достаточно действенном, союзников с Советской республикой. Так возникла идея о миссии Буллита в Россию. Цель миссии: выяснить, на каких условиях Советское правительство согласно прекратить военные действия.

Перед отъездом в Россию

Вашингтон. Из показаний Вильяма Буллита сенатской комиссии по иностранным делам, 19 сентября 1919 года.

Буллит: ...Было решено, что я немедленно должен ехать в Россию и попытаться получить от Советского правительства точное изложение условий, на которых оно согласилось бы прекратить военные действия. Мне было приказано получить, если возможно, изложение этих условий и тотчас вернуться в Париж... План состоял в том, чтобы сделать советскому правительству такое предложение, которое оно, наверно, приняло бы.

Председатель: Эти предложения исходили от президента?

Буллит: Я получил их от полковника Хауза и беседовал с м‑ром Лансингом. Они мне и дали эти инструкции... Полковник Хауз просил меня уведомить м‑ра Керра о моей миссии. Мы хранили это в полной тайне от всех за исключением англичан. Английская и американская делегации в продолжение всей конференции работали в полном контакте, и в сущности американская делегация не имела никаких секретов от британской делегации... Я рассказал все о своей поездке м‑ру Керру и просил его добиться, если это возможно, чтобы м‑р Бальфур и м‑р Ллойд-Джордж дали мне общие указания об их точке зрения на мир с Россией и о том, что они собираются ради этого сделать. Затем мы с м‑ром Керром разработали возможные основы мира с Россией...

К каким выводам пришла миссия Буллита

Из отчета Вильяма Буллита правительству США о результатах миссии в Россию.

«...В самой коммунистической партии существует различное отношение к вопросам иностранной политики, но эти разногласия не порождают личной вражды и не создают раскола в самой партии... Ленин, Чичерин и большинство коммунистической партии настаивает на том, что основной задачей момента является спасение от голодной смерти пролетариата Европы. Обаяние Ленина в России сейчас так велико, что группа Троцкого вынуждена нехотя следовать за ним. Действительно, Ленин практически держится правильного направления в политической жизни России. Он понимает нежелательность, с социалистической точки зрения, компромиссов, которые он вынужден допускать, но он готов их допускать... Ленин воспользовался возможностью, предоставленной ему поездкой, чтобы сделать определенное заявление о позиции советского правительства. Он встретил сопротивление со стороны Троцкого и военачальников, но без особого труда получил поддержку большинства Исполнительного комитета, и то предложение, которое мне было вручено, было в конце концов принято единогласно.

Моя беседа с советскими руководителями была достаточно обстоятельна, чтобы я мог с уверенностью сказать, что предложение это не представляет минимума условий советского правительства, и я могу детально указать, в чем оно может быть изменено, не становясь неприемлемым для советского правительства...

...В настоящий момент в России только социалистическое правительство сможет утвердиться, не обращаясь к иностранным штыкам. Вместе с тем всякое правительство, пришедшее к власти таким образом, падет в тот момент, когда эта поддержка прекратится. Ленинское крыло коммунистической партии в настоящее время так же умеренно, как и любое социалистическое правительство, которое могло бы управлять Россией.

Никакой действительный мир не может быть установлен в Европе и во всем мире, пока не будет заключен мир с революцией. Это предложение советского правительства представляет возможность заключить мир с революцией на справедливых и разумных основаниях и, быть может, единственную возможность.

Если блокада будет снята и Советская Россия будет регулярно снабжаться всем необходимым, то русский народ можно будет крепче зажать в руках, чем с помощью блокады, а именно: с помощью страха прекращения снабжения. Сверх того, те партии, которые принципиально враждебны коммунистам, но в данное время поддерживают их, тогда смогут начать с ними борьбу.

...О Ленине уже создаются легенды... Его портреты, обычно сопровождаемые портретами Карла Маркса, висят повсюду. В России никогда не услышишь вместе имен Ленина и Троцкого, как обычно на Западе. Ленина считают единственным в своем роде... Когда я был у Ленина в Кремле, мне пришлось подождать несколько минут, пока он принимал делегацию крестьян. Они в своей деревне услышали, что товарищ Ленин голодает и прошли сотни миль, чтобы доставить ему 800 пудов хлеба, как подарок деревни Ленину. А непосредственно перед тем явилась другая делегация крестьян, до которой дошел слух, что товарищ Ленин работает в нетопленной комнате, они доставили печку и трехмесячный запас дров. Из всех вождей только Ленин получает такие подарки. Он отдает их в общий фонд.

В личном общении Ленин — замечательный человек, прямой и решительный...»

Чем закончилась миссия в Россию

Вашингтон. Из показаний Вильяма Буллита сенатской комиссии по иностранным делам.

Буллит: Как только я приехал, полковник Хауз сообщил об этом по телефону президенту, сказав, что, по его мнению, вопрос крайне важен и что, по-видимому, представляется возможным установить мир в той части земли, где мира еще нет, там, где ведется 23 войны. Президент заявил, что примет меня на следующий день, но не смог этого сделать из-за головной боли, а затем он заявил полковнику Хаузу, что всецело занят Германией и не может думать о России и что русский вопрос он всецело предоставляет ему, полковнику Хаузу. Поэтому я имел дело только с полковником Хаузом, тем более что этот последний по данному вопросу является уполномоченным и президента и Ллойд-Джорджа. Я беседовал с ним ежедневно по 2—3 раза на день, убеждая его закончить дело до 10 апреля — срок, после которого, как вы помните, это предложение теряло силу...

Сенатор Нокс: Вы нам сообщили, что отправились в Россию с инструкциями государственного секретаря Лансинга, с разъяснениями американской политики, полученными от полковника Хауза, и с согласия м‑ра Ллойд-Джорджа, который одобрил вашу миссию и цели, ради которых вы были посланы. Теперь скажите нам, известно ли вам о том, что ваш отчет и предложение советского правительства были официально рассмотрены мирной конференцией.

Буллит: Они никогда не были представлены на рассмотрение мирной конференции, которая, как мне известно, имела только шесть заседаний за все время своего существования.

Сенатор Нокс: Не утверждал ли м‑р Ллойд-Джордж в речи в парламенте, что он никогда не получал предложения, с которым вы вернулись из России?

Буллит: Приблизительно через неделю после того, как я собственноручно передал м‑ру Ллойд-Джорджу это официальное предложение в присутствии трех других лиц, он произнес речь в английском парламенте и дал понять британскому народу, что он решительно ничего не знает о таком предложении. Это был наиболее вопиющий случай обмана общественного мнения, какой я знаю за всю свою жизнь...

Сенатор Нокс: М‑р Буллит, вы сложили с себя свои обязанности в Государственном департаменте и отказались от государственной службы, не так ли?

Буллит: Да, сэр, я вышел в отставку 17 мая.

Вот так выглядела миссия Буллита по документам, на которые обратила мое внимание Уинтер. Сознаюсь, что воспроизвел не все документы. Мне казалось, что надо воссоздать только те, которые дают представление о самой логике событий: с чего события начались, где они достигли апогея и как завершились. Только о развитии. Может поэтому, за пределами рассказа остались наиболее эмоциональные документы. Однако и в тех свидетельствах, которые мы воспроизвели, эта история не перестала быть в меньшей мере шекспировской. Легкость, с которой отступились от делегации Вильсон и Ллойд-Джордж, отступились грубо, даже не заботясь о том, как обставить самый акт отступничества и сделать его благовидным, поразительна.

Прежде чем завершить рассказ о миссии Буллита, было бы уместно предостеречь от одного заблуждения. Может создаться впечатление, что большевикам удалось обратить молодого Буллита в свою веру, и глава миссии выступил перед теми, кто послал его, как друг новой России. Если такое впечатление создается, его надо решительно опровергнуть. Это надо сделать не потому, что Буллит занял воинственно-антисоветскую позицию позже — для такого вывода не дает оснований сам материал девятнадцатого года и, в частности, отчет, который мы провели. Буллит шел на мир с Россией потому, что этот мир был кратчайшим путем к цели, которую ставили перед собой союзники: задушить большевиков. Нет, мы не оговорились: Буллит так и говорит — задушить.

Так думал Буллит — не Стеффенс.

Что же касается Стеффенса, то его влияние на выводы, к которым миссия пришла, могло быть только благотворным. Несомненно, в этом документе мнение Стеффенса отражено. В документе — не в позиции Буллита, тогдашней и, тем более, позднейшей.

Буллит — карьерный дипломат, далекий идеалам России. Он возглавил миссию не потому, что это отвечало движениям его души, симпатиям к борьбе и страданиям русских. Буллит просто ставил на русскую лошадь, как в иных обстоятельствах он поставил бы на немецкую или французскую. Из расчета ставил. Это давало возможность молодому дипломату обрести положение, на завоевание которого в иных обстоятельствах потребовались бы десятилетия. Буллит и дверью хлопнул все по той же причине — уход из Госдепартамента был ему выгоднее дальнейшего пребывания в нем. Слава о молодом дипломате, благородном и строптивом, который не хотел поступиться принципами и подал в отставку, всячески поддерживалась и самим Буллитом — он верил, что это рано или поздно даст свои выгоды. По-своему Буллит рассчитал верно. В 1933 году, когда Рузвельт настоял на возобновлении отношений с СССР, Буллиту был предложен пост посла в СССР. Слава давнего друга России, пострадавшего за Россию, едва ли не являлась в те годы синонимом имени Буллита. Заняв пост посла в Москве, Буллит в своей деятельности мог пойти двумя путями. Первый путь: больше, чем когда-либо прежде, он обрел возможность подтвердить репутацию друга СССР и действительно сделать много доброго для улучшения отношений с Советской страной. Он мог бы поступить так, если бы все эти годы дружба с СССР была бы его истинной позицией, а не линией поведения. Второй путь: заняв столь высокий пост, каким является пост посла в СССР, Буллит впервые за последние двадцать лет мог выйти из роли, в которую своеобразно вошел весной девятнадцатого года, и публично обнаружить свои истинные симпатии и антипатии. Таким образом, перед Буллитом было два пути — он пошел вторым. По опыту девятнадцатого года он знал, что смена позиций сулит немалые выгоды, если осуществляется демонстративно. Тогда он хлопнул дверью. Хлопнул дверью и теперь. Цели как будто бы разные, однако эффект для Буллита был тот же. Остальное известно — встав на позиции воинственного антисоветизма, Буллит стоял на них до конца.

Так сложилась судьба Буллита. В итоге его первой миссии в Москву в девятьсот девятнадцатом. И в итоге второй в тридцать втором — тридцать четвертом.

А как сложилась судьба Стеффенса?

Его поездка в Москву в девятнадцатом и разговор с Лениным, достаточно пространный и острый, явились жестоким испытанием его взглядов на первоприроду демократии, на первосуть того, что было советской демократией.

Стеффенс, как известно, спросил Ленина, намерена ли революция продолжать репрессии против своих врагов. Ленин ответил вопросом на вопрос: «Кого это беспокоит... вас?» Стеффенс сказал, что это беспокоит не только его, но и Париж. Ленин возразил: «Хотите ли вы сказать, что те самые люди, которые только что организовали убийство семнадцати миллионов человек в бессмысленной войне, теперь озабочены гибелью нескольких тысяч во время революции?»

Как видит читатель, разговор между Лениным и Стеффенсом достиг накала немалого.

Со свойственной Стеффенсу бескомпромиссностью, он говорил не срезая углов.

Ленин отвечал ему убежденно и твердо.

Если мы хотим победы революции, мы не должны ее делать в белых перчатках — вот смысл того, что сказал тогда Стеффенсу Ленин.

А как отозвался на это Стеффенс?

Об этом я и хотел поговорить с Эллой Уинтер, когда в свой последний приезд в Москву она зашла ко мне в редакцию «Иностранной литературы».

— Вот книга, которая только что вышла в Нью-Йорке под моей редакцией, — сказала Элла Уинтер и развернула томик в глянцевом супере. — «Мир Линкольна Стеффенса» — так называется книга. Название точно: книга действительно обнимает мир мыслей и надежд Стеффенса о дне нынешнем и грядущем, об Америке и Европе, о войне, мире и революции, и, конечно же, о России, Октябре и Ленине. «Мировое правительство (имеется в виду Антанта. — С. Д.) может свергнуть Ленина и отбросить его назад в русские горы, — читала Элла Уинтер, — но нельзя вырвать мечты, вызванной им в сознании людей». И вот что Стеффенс говорил о Советской России и ее правительстве: «Новая система России растет со всей силой веры и мужества, надежды и свежего взгляда на жизнь и явления... Дайте новой системе несколько столетий, и она, я верю, создаст общество, самый рядовой член которого будет столь же благороден, как и лучшие люди нашего времени».

Элле Уинтер было легко выразить мнение Стеффенса — она держала в руках книгу, которая только что вышла.

— Линкольн был человеком страсти и мысли. У него был свой идеал справедливости. Идеал страны, в которой нет богатых и бедных. Идеал страны, где сами ценности, созданные человеком, распределены на справедливых началах. Где человек не испытывает угнетения... Где принципы честного человека не вступают в конфликт с принципами, на которых стоит государство. Где человек свободен от нужды, а следовательно, от страха. Стеффенс понимал, что не просто создать такой тип государства, но прообраз его он видел в Советской стране. Он верил в нее, был ей предан, как мог защищал. По-моему, я сказала обо всем этом даже не своими, а его словами — по крайней мере, в книге это все есть.

Она взяла перо и открыла титульный лист книги. В дарственной надписи, сделанной по-английски, тон задавали два русских слова: старый друг. Ну что ж, наверно, это было справедливо.

— Вот что, милая Элла: если вы полагаете, что после этого подарка у меня не будет к вам просьб, то вы ошибаетесь, — сказал я, принимая книгу.

С несвойственной ей покорностью она опустила свои большие глаза:

— Я готова.

— Не увлекла бы вас, Элла, такая статья: «Стеффенс и Ленин»?

— Ведь это же так трудно...

Как мог, я пытался убедить Уинтер написать статью: в ее руках архив Стеффенса, да лучше ее этой темы никто не знает — доказательство тому книга, которая лежит у меня на столе.

Как я понял, мысль написать статью и увлекла Уинтер, и внушила ей робость.

Уинтер не дала мне согласия, пообещав ответить позже, может быть письмом.

Действительно, через некоторое время письмо пришло.

Оказывается, Уинтер написала статью... Может быть, уместно было бы привести это письмо Уинтер — его содержание имело прямое отношение к существу вопроса: Уинтер говорила об истории отношений Стеффенса с Россией и Лениным, сообщала нечто такое, что малоизвестно.

Уинтер писала:

«Я закончила статью, о которой Вы меня просили: Ленин и Линкольн Стеффенс, поездки Стеффенса в Советский Союз. Статья получилась большая, о чем Вы также просили, от 25 до 30 тысяч слов. Я включила в нее отрывки из писем Стеффенса той поры, его размышления о СССР, явившиеся результатом его трех поездок туда в 1917, 1918 и 1919 годах, его мысли и впечатления о миссии Буллита. Стеффенс приезжал еще в СССР на короткое время в 1923 году с сенатором Робертом М. Лафоллеттом, и это был его последний визит в СССР. Затем в 1930 году приезжала я и по возвращении подробно обо всем ему рассказала (у меня сохранились все мои письма того периода); в 1931 году я снова посетила СССР и снова подробно информировала его... Моя следующая поездка в СССР состоялась в 1944 году, когда я познакомилась с Вами.

Однако я написала книгу, излагающую в деталях мои первые две поездки и названную «Красное мужество», которая вышла в США и Англии в 1933 году и была хорошо принята.

В свою статью о Ленине и Стеффенсе я также включила отрывки из отчета о миссии Буллита, из различных статей Стеффенса в американских журналах, из его бесед, речей, писем домой и докладов крупным политическим деятелям Америки. Разве в Ленинской библиотеке нет экземпляров «Писем Линкольна Стеффенса» (Харкот Брейс, 1938), изданных мной и Грэнвиллом Хиксом? Или «Речей Линкольна Стеффенса» (Харкот Брейс, 1936), содержащих многие его соображения по политическим проблемам, представляющим для Вас интерес? Или «Мира Линкольна Стеффенса», которую я подарила Вам в Москве этим летом (Хилл и Уэнг, 1963), изданную мной и Гербертом Шапиро, со вступительным словом, написанным профессором Барроузом Дунхамом? Безусловно, библиотека должна это иметь, а если нет, пожалуйста, сообщите мне, и я постараюсь выслать эти книги Вам, как только попаду в Америку (книги изданы в тридцатых годах и с тех пор не переиздавались).

Я собираюсь туда, чтобы издать свою автобиографию, экземпляр которой я Вам оставила (в гранках). Я вышлю Вам законченную книгу, как только она выйдет, чтобы Вы могли использовать уже откорректированные главы для напечатания в «Иностранной литературе». Я прошу Вас написать мне до моего отъезда в США, который состоится числа 15 октября. Мне очень хочется услышать о Ваших планах, можете ли Вы опубликовать в Вашем журнале мою длинную статью о Ленине и Стеффенсе, и то ли это, что Вам нужно? В США я достану Вам фотостатьи «Писем Стеффенса», где говорится о Ленине, и, возможно, отрывки из «Автобиографии», где он рассказывает о встречах с Лениным, написанной его рукой. У меня есть первоначальный экземпляр «Автобиографии» и оригиналы многих его писем. Подлинники работ Стеффенса находятся в Колумбийском университете, куда я их сдала после его смерти с тем, чтобы они были доступны для студентов и ученых. Интересно, что сейчас в США и в Западной Европе, как и в СССР, усилился интерес к Ленину, к первым годам существования Советской власти и к Линкольну Стеффенсу и его работе. ...С сердечным приветом,

Ваша Элла Уинтер».

А вслед за этим пришла статья Уинтер и стопка великолепных фотографий Стеффенса и Уинтер, в том числе редкие семейные, где Линкольн и Элла сфотографированы с сыном. Статья так и называлась: «Ленин и Линкольн Стеффенс». Там есть строки, которые прямо отвечают на вопрос, интересующий нас: каким Уинтер помнит Стеффенса после того, как он вернулся в 1919 году из Москвы. Ответ Уинтер достаточно лаконичен, но точен — кстати, она воспроизводит и знаменитые стеффенсовские слова, сказанные им Баруху по возвращении из Москвы:

«...В 1919 году в Париже, когда я впервые встретила Стеффенса, он рассказал мне о своей беседе с Лениным. Стеффенс как раз вернулся из Москвы, куда ездил с миссией Буллита. Это была секретная миссия, имеющая целью выяснить, действительно ли эти непонятные большевики хотят мира и на каких условиях участники мирной конференции — президент Вильсон и Ллойд-Джордж, сеньор Орланди и Клемансо могли бы с ними договориться. В то время мало кто знал об этих ужасных, делающих революцию большевиках. Линкольн Стеффенс был проницательным наблюдателем. Он с большим интересом отнесся к своей первой встрече с Владимиром Ильичем. По возвращении в Париж он сказал и с тех пор эти слова, по крайней мере в Америке, стали крылатыми: «Я был в будущем, и оно прокладывает себе путь».

ЗАПИСЬ В КАЛЕНДАРЕ

Вы могли видеть этого американца в Москве. Ему за семьдесят, но его светлые, не замутненные годами глаза полны живой зоркости. У него широкий шаг, неторопливый и мягкий. Он очень высок, и его белая голова видна издали...

Да, все началось с ленинской записи. Она была более чем лаконична. Всего одна строка.

«Джером Девис, балтиморский профессор, 1 милл. долларов».

Ленин, обычно подчеркивающий в своих записях лишь особо важное, отметил эту строку двумя жирными линиями...

Джером Девис?

Я вспомнил вьюжный ноябрь сорок третьего года, фронтовую дорогу на Смоленск, уже лежащую под снежным настом, и человека в меховой шубе, крытой жесткой парусиной. Березка у дороги, под которой он стоял с нашим солдатом-бородачом, успела расцвести морозным снегом и обнажиться, а беседа их все продолжалась.

«А знаете, — сказал мне Джером Девис, когда мы ехали с ним белым полем, — все мои корреспонденции в «Торонто стар» посвящены одной теме: русскому солдату, каким я увидел его теперь и каким знал в ту войну».

Джером Девис не оговорился: в ту войну.

Из того немногого, что Девис рассказал мне тогда, я узнал, что впервые он приехал в Россию еще до революции и покинул ее летом семнадцатого года, хотя и возвращался сюда неоднократно позже: в двадцать первом, в двадцать седьмом и в начале тридцатых годов, при Рузвельте...

«Да, при Рузвельте, — заметил Девис, — но я тогда допустил ошибку...»

В тот раз я не решился спрашивать Девиса, что он имел в виду, надеясь, что он сам пояснит смысл своей фразы.

Как-то весной сорок четвертого года в румынском городке Ботошани, который накануне заняли наши войска, Девис рассказал мне о встрече с Франклином Рузвельтом.

«Это было в тридцать третьем году, в том самом году, когда Рузвельт решил признать Советскую Россию, — сказал Джером Девис: — Но, прежде чем сделать этот шаг, президент захотел говорить со всеми, кто знает Россию. Среди них был и я. Президент сказал мне: «Я хочу признать Россию», и я сказал президенту: «О’кей!» В тот раз я ушел из Уайт-Хауз лишь на другой день. Много часов я рассказывал президенту о России. Но потом президент задал мне второй вопрос, и я сделал ошибку. Вы хотите знать, какую?.. Рузвельт спросил меня, что я думаю, если он назначит американским послом в Россию Вильяма Буллита... Я знаю, что Буллит хорошо говорил о своей поездке в Россию в девятнадцатом году, и я ответил: «О’кей!» Это и была моя ошибка. Надо было сказать «ноу», а я сказал «о’кей» ...Буллит был не лучший наш посол в России...»

Я смотрел на Девиса и думал: «Что заставило этого человека, теперь уже немолодого, столько лет прожить в стороне от дома?» Было в нем что-то от подвижника, искателя истины, отправившегося в нелегкий поход, а от начала похода до конца — что от начала до конца жизни.

Все это пришло мне на память, когда я вновь перечитал ленинскую запись:

«Джером Девис, балтиморский профессор, 1 милл. долларов».

Кстати, теперь я заметил, что вся запись, в которой содержится строка о Девисе, выглядит в виде двадцатистрочной колонки: каждая фраза — строка. Запись предельно сжата, но общий смысл ее ясен: речь идет об издании работ ученых Петрограда. Под своеобразной рубрикой «Редакция за нами» Ленин записал имена ученых, которые могли бы взять на себя редактирование этих работ. Там есть такое имя: Пинкевич. Да, да, доктор педагогических наук А. П. Пинкевич, который возглавил Комитет по улучшению быта ученых после отъезда А. М. Горького за границу. «Пинкевич, принять (до субботы, здесь, в Москве). Найти через Горького». Так и написано: «Найти через Горького». Имя Горького стоит и вначале, и, таким образом, вся запись идет как бы под знаком этого имени. Очевидно, мы имеем дело с краткой записью беседы с Горьким. А если так, то имя Джерома Девиса тоже было упомянуто в беседе Ленина с Горьким.

Мне показалось заманчивым расшифровать эту строку в ленинских записях: я был знаком с человеком, о котором шла речь, и всего лишь в прошлом году получил от него письмо. Да, Джером Девис, знавший лично многих наших американских друзей, от Джона Рида до Альберта Риса Вильямса, прислал мне письмо, в котором рассказал об этих людях. Быть может, обращение к Джерому Девису — единственная возможность проникнуть в смысл этой ленинской записи.

Но вот вопрос: когда происходила беседа, о которой идет речь? К сожалению, сам документ не датирован, однако, как отмечают редакторы Ленинского сборника, где этот документ помещен, в настольном календаре Ленина есть две пометки о приеме Пинкевича, того самого Альберта Петровича Пинкевича, о котором просил Ленина Горький. Как свидетельствуют пометки Владимира Ильича в календаре, он принимал Пинкевича дважды: 29 сентября и 19 октября 1921 года.

Альберт Петрович Пинкевич?.. Погодите, но ведь он оставил воспоминания о своих встречах с Лениным. Кстати, не о тех ли самых встречах?.. «Уезжая, Алексей Максимович Горький передал с согласия В. И. Ленина и Комиссии по улучшению быта ученых обязанности председателя мне (в качестве заместителя). За месяц до отъезда (в сентябре) он условился с Владимиром Ильичем, что мы приедем к нему и переговорим о ряде дел комиссии. Но Алексей Максимович заболел, и в назначенный день и час мне пришлось быть принятым одному...»

У Пинкевича острый и верный глаз, в его записях портрет Ильича убедительно верен: «Он совсем не брюнет, каким его изображают: рыжеватые усы и борода, цвет лица блондина. Он неожиданно невысок, однако широкоплеч, крепко и ладно скроен, у него своеобразной формы голова — с большим лбом, почти голая...»

И дальше, когда знакомство произошло («минут пятнадцать уходит на расспросы о вашей работе в прошлом и настоящем») и речь коснулась самой сути:

«...Теперь Владимир Ильич спрашивает о Горьком, участливо, тепло, дружески. Заботится о том, чтобы при нем был кто-то во время поездки.

— Надо к нему человека рукастого, — добавляет он и смеется.

Но вот о деле, приведшем меня к нему. Говорю снова, не без смущения, что надеюсь на его помощь, что боюсь, как бы не стало хуже с отъездом Алексея Максимовича. И, немного привыкнув к Ильичу, решаюсь сказать:

— Мы (то есть комиссия), признаться, часто думали, что многое делается именно для Алексея Максимовича. А у нас, остающихся, нет ни его связей, ни обаяния его имени, и вся надежда — на вас, на вашу помощь.

Он слушал сначала серьезно, к концу моей речи рассмеялся:

— Ладно, давайте будем вам помогать».

Как известно, Владимир Ильич и в отсутствие Горького следил за работой Комиссии по улучшению быта ученых и оказывал ей действенную помощь. Кстати, об этом пишет и А. П. Пинкевич в своих воспоминаниях.

Итак, Ленин первый раз принял Пинкевича 29 сентября. Встреча Горького с Лениным предшествовала этой встрече. Значит, Ленин принимал Горького где-то в середине сентября. Пинкевич говорит: «За месяц до отъезда». Горький уехал в Италию 16 октября. Следовательно, его встреча с Владимиром Ильичем была в середине сентября.

Вот вопрос: не был ли Джером Девис в России в сентябре 1921 года и не встречался ли он в это время с Горьким?

Я решил внимательно исследовать нашу прессу. Старые газеты обладают силой необыкновенной. Порой только они способны восстановить безнадежно утраченное. Но в этот раз поиски не дали результатов. По стране шел голод, и его белый огонь, казалось, лег на газетные полосы... Я обратился к ленинским документам той поры: текстам его статей и докладов, к оперативным документам и тем особым документам, которые не имеют жанра (две-три строки, написанные на календарном листе стремительным ленинским почерком). Шла ли речь о наших внутренних делах или делах внешних, одна тема присутствовала повсюду: голод, борьба с голодом. У Ленина была папка, или, как он говорил, «обложка», в которой хранились дела, связанные с покупкой продовольствия за рубежом. На одном из документов он начертал в эти дни: «В обложку о закупке продовольствия за границей напоминать мне каждый день». Я листал газеты и документы, листал и не мог найти ответа, хотя ключ к заветной строке был где-то здесь...

Мне казалось, что я напал на верный след, когда вновь перечитал стенограмму допроса американцев, наших друзей и врагов, на так называемой «сенатской комиссии Овермена». Читатель помнит: вся когорта наших друзей, и прежде всего Джон Рид, Альберт Рис Вильямс, Раймонд Робинс, Луиза Брайант, Бесси Битти, явилась на эту комиссию, чтобы исчерпывающе объяснить и подтвердить свои симпатии к России. Внимательно исследуя тексты показаний, я набрел там на имя Джерома Девиса и впервые почувствовал, что в моих руках решение задачи. О Джероме Девисе говорил Альберт Рис Вильямс.

«Есть в Америке люди, которые протянули руку помощи русскому народу, которые работали в Советах, которые своими глазами видели русскую революцию, которые лично знакомы с советскими руководителями. Им также известны все антисоветские россказни тех американцев, которые так и не поняли, что такое Советы. Пригласите их сюда, и они нарисуют совершенно иную картину русских событий. Они расскажут вам о том, что создание Советского правительства — это честнейшая попытка перестроить жизнь общества.

Когда рабочие и крестьяне вооружились, Красная гвардия выступила на борьбу с немцами... Джером Девис передал русским вагон продовольствия. Ему активно помогал и другой наш соотечественник, Хэмрис. Девис и Хэмрис работали с русскими и потому могли узнать и понять их. Они знают правду о положении в России, и их показания будут не похожи на те, которые вы здесь слушали. Следует заметить, что сотрудники американского Красного Креста, действовавшие через Советы, не только поняли их значение, но и прониклись к ним доверием и симпатией».

Но этот документ всего лишь подвел меня к ответу на вопрос. Но прямо на вопрос мог ответить только Девис.

Мне было известно, как нелегко застать его в Соединенных Штатах. С тех пор как Девис связал себя с борьбой за мир, он побывал во многих странах. Уже после войны он был трижды в Советском Союзе. Две большие книги, написанные в последние годы Джеромом Девисом, переведены на многие языки.

Я написал письмо Девису, обстоятельно изложив в нем сущность моей просьбы, но, прежде чем сдать его на почту, попытался установить, где сейчас Девис и не собирается ли он в ближайшее время в Москву. Ответ, который я получил, не явился для меня неожиданностью: Девис находится на пути в Москву. Он едет на конгресс в защиту мира...

И вот мы сидим с Девисом, и раскрытая книга лежит перед нами. Он никогда не видел этой записи Ленина. Никогда. Может, поэтому ему так трудно овладеть собой.

— Это уандерфул, да, да... поразительно! — замечает он, и его бледная рука тянется к книге.

Видел ли он Горького в двадцать первом году? Видел! Что означает миллион долларов?..

Он берет книгу и пододвигает к себе.

— Но ведь это был двадцать первый год... двадцать первый... Нет, сразу не скажешь... — Он вновь смотрит на книгу, повторяет, теперь тише, чем прежде: — Уандерфул... уандерфул...

Сейчас он расскажет все. А пока он поднялся и стал поодаль. Я не видел его почти двадцать лет. По-прежнему грозно-тревожны глаза, но лицо стало бледнее да глазницы чуть-чуть глубже, а голос такой же, есть в нем петушиная голосистость, то ли юношеская, то ли стариковская.

— Впервые я приехал в Россию в тысяча девятьсот пятнадцатом году как волонтер для работы среди военнопленных, — начал он свой рассказ. — Вначале строил бани и прачечные для пленных, потом клубы для русских солдат. Ни то ни другое не пользовалось поддержкой властей. За мной следили и днем и ночью. Чтобы отрубить «хвост», надо было войти в баню и потом выпрыгнуть в окно. Когда произошла революция, мне сказали: «Это и ваша работа!» Я был доволен: «Хорошая работа!»

Рядом с книгой лежит портативный радиоприемник в желтой коже — наверно, то немногое, что берет этот человек в дорогу. Мне даже видится: непрочный голос этого приемника — единственное, что связывает человека с внешним миром, когда самолет несет его над грозными увалами и падями океана.

— На фронте началось... братание, — говорит Девис, — я решил перейти линию фронта и проникнуть в Германию. Моими товарищами были коммунисты. Прямо из русских окопов мы попали в немецкие. Жизнь в России многому меня научила. Я узнал душу русского человека, а это немало.

Видно, где-то над городом встала дождевая туча. Девис зажигает свет. Теперь я уже привык к Девису, и мне кажется, что за эти двадцать лет он не изменился. На нем такой же костюм, как прежде, просторноватый. Да и пальто, что висит, чем-то напоминает то, фронтовое, под жесткой парусиной.

— Я вернулся в Россию в двадцать первом году, — продолжает Девис. — Новая беда свалилась на Россию — голод. В Америке вот уже два года действовала организация помощи голодающим. Мне казалось, что в это тяжелое для России время я могу ей быть полезен. До Лондона я доехал вместе с одним буржуа-филантропом. Он полагал, что русские не примут помощи. «После того как мы открыто вмешались в русские дела (мой собеседник имел в виду американскую интервенцию), русские, если еще не отказались от нашей помощи, то вот-вот откажутся...» Я как мог возражал своему собеседнику. Помощь России предлагало не правительство, а рядовые американцы — это не одно и то же. В то время, как продолжался наш спор, в Лондонском порту стоял пароход, готовый к отплытию в Ригу. Мне удалось сломить упорство своего собеседника, когда до отплытия оставалось не больше часа. Я схватил чемодан и выбежал из гостиницы. К счастью, у подъезда оказалось такси. Я пообещал шоферу фунт, если он быстро доставит меня в порт. Мы прибыли в порт, когда пароход уже вышел в море. Я нанял моторный бот и наказал ему идти вслед за пароходом. Видно, на корабле заметили нас и убавили ход. По веревочной лестнице я взобрался на корабль. «Вы кто... беглый каторжник или американец?» — спросил меня капитан. «Американец...» — был мой ответ. «О, тогда мне все понятно», — улыбнулся капитан. Через две недели я был в России, а еще через несколько дней меня принимал Горький... — Джером Девис бережно прикрывает рукой книжную страницу. — Миллион долларов... это сумма помощи голодающим. — Он молчит, потом произносит негромко, и в его голосе слышны и строгое раздумье, и, как мне кажется, восторг: — В этот раз, собирая эти деньги, я проехал по всей Америке. «Слово о России» — так назывался мой доклад. Актовый зал университета и заводской двор, просторный школьный класс и поляна в парке были полны народа. Слушателями были люди небогатые, но их было много, и они, я это видел, верили в Россию. Нет, это... уандерфул, уандерфул...

Здесь мне хочется напомнить, что Девис был в России в ту пору, когда там находилась большая группа американцев-интернационалистов, друзей русской революции, и среди них Рид, Вильямс, Брайант, Битти и присоединившийся к ним позднее Робинс. Возможно, Ленин в какой-то мере причислял Девиса к американцам-интернационалистам, поддерживающим дело новой России. По крайней мере фотография, подаренная Владимиром Ильичем Девису, хранит надпись, которая об этом косвенно свидетельствует: «Наилучшие пожелания американским интернационалистам. Ленин».

В 1963 году Девис опубликовал книгу «Мировые лидеры, которых я знал». Сама плеяда «мировых лидеров», с которыми так или иначе свела судьба Джерома Девиса, была колоритна: Рузвельт и Мартин Лютер Кинг, Махатма Ганди и Иосиф Сталин, рабочий лидер Сидней Хиллмен и друг русской революции Раймонд Робинс. В книге есть и портрет В. И. Ленина.

Не скажу, чтобы глава, посвященная Ленину, содержала нечто такое, что явилось бы для нас откровением, однако в воспоминаниях американца есть подробности ценные.

«В первый раз я увидел Владимира Ильича Ленина, когда он приехал в Петроград в апреле 1917 года... Сгорая от нетерпения, я пришел на Финляндский вокзал, чтобы наблюдать демонстрацию. Хотя площадь была велика, близлежащие улицы были забиты народом. Выйдя из вокзала, Ленин поднялся на броневик и начал свое выступление с того, что поздравил рабочих, освободивших Россию от царизма. Он закончил его призывом: «Да здравствует социалистическая революция!» Меня глубоко поразил облик Ленина. Он выглядел молодым, энергичным. Чувствовалось, что абсолютно искренен в стремлении помочь массам».

Для отношения Девиса к русской революции и к Ленину характерно такое место в книге: «С начала революции мне было ясно, что большевики сохранят власть и что Россия станет одной из сильнейших держав Европы». И, наверно, прямым следствием этой формулы является обращение Девиса к читателям, которым американец своеобразно увенчал свой рассказ о Ленине: «Пусть каждый читатель задаст себе вопрос: «Каковы те уроки, которые мне следует извлечь из жизни Ленина? Одухотворен ли я так же, как он? Отдаю ли я всего себя делу, в которое уверовал, так же, как он? Посвятил ли я свою жизнь тому, чтобы помочь людям всего мира добиться справедливости и счастья?»

Я хотел бы дополнить этот рассказ фактом, который стал мне известен уже после того, как рассказ был написан.

Новое, пятое издание собрания Сочинений В. И. Ленина воспроизводит запись Владимира Ильича в календаре, относящуюся к встрече с Горьким. Публикация сопровождается краткой биографией Девиса («...американский общественный деятель, педагог, социолог. В 1916—1918 годах был в России. Сочувственно отнесся к Октябрьской социалистической революции. Был одним из организаторов сбора средств в Америке голодающим в Советской России... Неоднократно посещал Советский Союз. Является активным участником движения борьбы за мир») и комментарием, который меня особенно заинтересовал.

Вот он: «Запись об 1 млн. долларов относится к Джерому Девису, принимавшему активное участие в сборе продовольствия и денег в США для голодающих Поволжья. Д. Девис приезжал в Петроград по делам голодающих и встречался с А. М. Горьким незадолго до его беседы с В. И. Лениным».

Мне было приятно узнать, что эта короткая справка учитывает результаты моего поиска.

МОСТ ИЗ ГОДА В ГОД

Да, мост из года в год, из той заповедной поры, когда над тусклыми невскими водами взвился красный стяг в завтрашний день.

В самом деле, что мы знаем о людях, с которыми нас свел Ленин, если их вчерашний день соединить с днем сегодняшним и даже завтрашним? Многие из них прожили долгую жизнь после революции. Отступили они от убеждений своей молодости или остались верны им? Итак, мост из вчерашнего дня в день сегодняшний...

Роберт Майнор.

Бесси Битти.

Билл Хейвуд.

Сегодня Ленин — это целый мир, огромный и богатый. Если на карте этого мира осветить только одну точку — Ленин разговаривает с Америкой — картину, очевидцами которой мы станем, не легко объять. Разумеется, в своих беседах с людьми, приехавшими из-за океана, Ленин был и доброжелателен и радушно терпим. Но главное в ином: Ленин был непримирим, когда речь шла о принципах, он был непримирим железной ленинской непримиримостью, не боящейся сказать другу «нет», если он заблуждается.

Итак, перебросим мост из года в год...

Помните Роберта Майнора, вольнолюбивую, храбрую и такую талантливую натуру? Майнора-художника, своеобразного летописца русской революции, чьи рисунки одинаково хороши по исполнению и заложенной в них мысли, обычно остро отточенной, исполненной и ума и юмора? Майнора-публициста, редактора «Дейли уоркер»? Майнора-трибуна, вожака рабочей рати? Помните его воспоминания о русской революции и встречах с Лениным?.. Помните этот эпизод, когда, не разобравшись в сути дела, он решил просить Ленина вступиться за американца, отданного суду трибунала, и ответ Ленина: «Дезертировал... Похитил жалование полка... Не могу ходатайствовать...». Помните Майнора?

Это Лоуэнфелс. Его «Сонеты о любви и свободе». Их колыбелью были камни одиночной камеры. Как писал поэт, он обратился к этой древней форме, чтобы сплести воедино старое и новое, традиционное со злободневным. Сонеты больше, чем остальные шесть книг Лоуэнфелса, стали известны миру: их издали во Франции и Индии, Латинской Америке и Германии, в Китае, Италии, Польше. Язык сонетов живописен и точен. Именно точен. Это язык человека, привыкшего иметь дело с материалом, который требует крепкого и верного резца. Быть может, это характерно для Лоуэнфелса. Он не только поэт, но и ученый-литературовед — знаток Уолта Уитмена.

Стоит ли говорить, как интересно было одно сочетание этих двух имен: Лоуэнфелс и Майнор. Но почему Лоуэнфелс и Майнор? Мне сказали, что поэт знал Майнора. Я послал письмо Лоуэнфелсу. То, что он рассказал о Майноре в этом письме (в нем описано три эпизода, на первый взгляд малоприметных) , освещает и облик и жизненный путь этого человека.

Вот письмо Лоуэнфелса о Майноре.

«Я встречался с Робертом Майнором несколько раз в 1940—1950 годы. В ту пору он являлся одним из руководящих деятелей Коммунистической партии. Он был грузноват, высок и возвышался над собеседником подобно башне.

С трибуны он говорил медленно, по записям, подчеркивая свои мысли естественными жестами. Я его помню в Филадельфии вскоре после Пирл Харбора — он был главным докладчиком на митинге, созванном Коммунистической партией:

— Сейчас все зависит от победы в войне. Все остальные факторы занимают второстепенное место. Мы все должны подчинить делу победы.

Как-то Майнор выступал на собрании Мюзик Фаунд Холл в Филадельфии. Я был тогда филадельфийским корреспондентом «Дейли уоркер». Накануне мне удалось добыть интересные факты для статьи (забыл сейчас какие), не имеющие, впрочем, ничего общего с темой митинга. Я отозвал Боба Майнора в сторону, сообщил ему об этих фактах и спросил, написать ли мне эту статью или передать ее по телефону (я адресовал этот вопрос Майнору, зная о его опыте работы в газете). Он ответил:

— За долгие годы работы в газете я постиг истину: новость — только тогда новость, когда она — новость.

В другой раз, тоже в Филадельфии, я сопровождал Майнора из гостиницы в зал, где он должен был выступать. В тот раз, как мне припоминается, впервые мы оказались с ним в комнате один на один.

Я постучал в дверь — он сказал: «Войдите». Он сидел на кровати, заваленной бумагами и книгами. Я взял одну из них, она была на немецком языке.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Изучаю Маркса, — ответил он.

Для него было типично делать все тщательно, обращаясь к первоисточникам.

Последний штрих. Наш районный руководитель в Филадельфии вышел из партии. Это было примерно в 1944 году. Я обедал с Бобом Майнором и в разговоре сказал что-то о хороших качествах Дэрси (так звали этого человека). Боб ничего не ответил, но тень гнева прошла по его лицу, как темное облако. Я знал, что был неправ. Не сказав ни слова, Боб Майнор дал мне понять то, что я никогда после не забывал: «Человек, переставший быть коммунистом, не имеет хороших качеств».

Помните Бесси Битти, доброго и храброго друга Рида и Вильямса, вместе с которыми она была в Зимнем в исторический день штурма? Помните ее записки, исполненные участия и восторга перед суровой романтикой революции, перед ее мужественной силой — «Красное сердце России»? Помните путешествие Бесси Битти по голодающему Поволжью вместе с Михаилом Ивановичем Калининым, остановки агитпарохода «Сарапулец» в приволжских селах, разговоры Калинина с крестьянами, их самоотречение, их решимость победить беду?.. Помните встречу Бесси Битти с Лениным после поездки на Волгу?

Как сложилась судьба Бесси Битти?.. Говорят, она прожила долгую жизнь?

Все годы жизни Бесси Битти прошли на американском Западе. Кто ее может знать?

Джон Говард Лоусон?..

Я вспомнил книгу Лоусона, которую прочел накануне: «Фильмы в битве идей». Как мне казалось, автор, отлично знающий мировой кинематограф, исследовал его и как художник. Я высказал это мнение одному американскому другу, который был знаком с Лоусоном. Мой друг считал это качество характерным для Лоусона: ведь он не только критик, но и драматург. Но в тот раз я услышал и нечто иное о Лоусоне: он — философ-марксист, человек большого интеллекта, один из признанных авторитетов прогрессивного искусства США.

Я написал Лоусону письмо.

Ответ пришел не скоро (как мне рассказывал Лоусон позже, многие детали ему пришлось восстанавливать в беседе с друзьями Бесси Битти), но в этом ответе было все, чтобы представить себе жизнь Бесси Битти после возвращения ее из России.

Вот письмо Джона Говарда Лоусона о Бесси Битти.

«Я считаю Бесси Битти образцом энергичной, волевой, независимой женщины с исключительно богатым воображением, появление которой было вызвано самими условиями социальной жизни Америки в конце XIX и начале XX столетия. Вечно в поисках новых приключений, новых горизонтов... После своей удивительной поездки верхом через Неваду в 1905 или 1906 году она в 1917 году пересекла Сибирь, чтобы своими глазами увидеть большевистскую революцию. Передо мной лежит ее книга о героях-золотоискателях «Кто-то в Неваде». Мне кажется, что существует связь между этим романтическим описанием людей, создавших западный штат, и ее увлечением Великой Советской революцией, описанной в книге «Красное сердце России» и опубликованной в 1918 году.

Битти описывает события революции просто и зачастую красиво: «В России были сорваны покровы с жизни, она была столь же непрекрытой, как ветви серебристых берез, пока их не укроет зима. Все, что было истинным, существенным, самое плохое и самое хорошее в людях — все стало явным. Герои никогда особенно не волновали меня, но для меня останется вечным чудом то поразительное число скромных и незаметных подвигов, которые могут совершать в повседневной жизни самые обычные люди».

Битти не так часто упоминает в своей книге о самом Ленине. (Она брала у него интервью позднее, когда посетила Советский Союз в 1921 году, и я сделаю все возможное, чтобы найти это интервью.) Битти рассказывает в книге о посещении Лениным новогоднего митинга перед тем, как первая армия революционных добровольцев уходила на фронт: «Наконец вошел Ленин. Его встретили мощной волной приветствий. Карие глаза Ленина блестели от мороза, на щеках горели красные пятна. На нем была черная меховая шапка и черное пальто. Ленин производил впечатление живого приветливого человека... Я стояла рядом с трибуной, и он пожал мне руку перед тем, как подняться на трибуну».

Джон Говард Лоусон сопроводил свое письмо «Заметками о Бесси Битти».

«Бесси Битти была дочерью Томаса Эдварда и Джейн Боксвел Битти из графства Уэксфорд в Ирландии. Семья Битти эмигрировала в Соединенные Штаты в начале 1880-х годов, сначала в штат Айова, затем в Калифорнию, где в январе 1886 года родилась Бесси (в Лос-Анжелосе). Затем у нее появились два брата и сестра. Старший брат Гарвей все еще живет в Англии. Госпожа Битти была одним из руководителей движения женских клубов в Лос-Анжелосе, хорошо известным и уважаемым человеком. Одно время семья владела довольно значительной собственностью в Лос-Анжелосе. Как говорилось в интервью «Нью-Йорк Геральд Трибюн» от 20 августа 1943 года: «Она родилась с серебряной ложкой во рту, но столовое серебро поизносилось во время депрессии» (видно имеется в виду 1893 год). Во всяком случае, к тому времени, когда Бесси исполнилось 12 лет, она решила стать писательницей и к 1904 году стала полноправным штатным сотрудником лос-анжелосской «Геральд Трибюн».

Когда газета послала ее в невадский золотоносный район, чтобы написать очерк, она так заинтересовалась предметом своего изображения, что бросила газету и написала книгу «Кто-то в Неваде».

В 1917 году она начала печатать серию статей под заглавием «В мире во время войны» и посетила Японию, Китай и Россию. В течение восьми месяцев она жила в Петрограде в «военной гостинице...» Эта поездка, подобно поездке в Неваду, была предпринята ею самостоятельно, без задания редакции. Весной 1917 года она пересекла Тихий океан и по Транссибирской железной дороге почти всю Россию и возвратилась домой в начале 1918 года. «По возвращении в Соединенные Штаты она читала лекции о России. В 1918 году вышла ее книга «Красное сердце России». С 1918 года по 1921 год она была главным редактором «Макколс мэгезин». Она снова поехала в Россию в 1921 году корреспондентом «Гуд-Хаус-кипинг энд Херст Интернэшл мэгезин» и брала интервью у Ленина... Позже она побывала на Ближнем Востоке и в Турции».

В 1940 году миссис Битти начала писать радиопередачи для женщин, которые прекратились с ее смертью... В военные годы она уделяла много времени в своих программах освещению жизни Соединенных Штатов, призывала женщин в ряды доноров... В 1943 году она получила радиопремию Международной женской выставки прикладного искусства в знак признания ее усилий, которые она посвятила тому, чтобы объяснить необходимость единства внутри Объединенных Наций.

Бесси Битти была женщиной неукротимой энергии, цельности характера и очень большой личной смелости, — заканчивает свое письмо Лоусон. — Знание жизни соединялось в ней с сентиментальностью. И все же она была сильной и действительно замечательной личностью, несмотря на все изменения, происшедшие в ее жизни. Русская революция была ее величайшим переживанием. По крайней мере это было так, когда я ее встречал. И даже если впечатления «Красного сердца России» стали тускнеть, я думаю, что в годы работы на радио она свято берегла их».

Мне остается добавить, что я видел Лоусона и разговаривал с ним. Лоусон приехал в Подмосковье, в старый сосновый бор, чтобы закончить пьесу, да, ту самую пьесу, которую напечатала «Иностранная литература». Я имею в виду «Чудеса в гостиной». Разговор шел об американском кино и пьесе. Однако у нас с Лоусоном была заповедная тема, к которой, как мне казалось, мы неминуемо придем, — Бесси Битти.

— Видно, по природе своей, — сказал Лоусон, — она была честным человеком. Я никогда не считал ее в полной мере единомышленницей Рида и Вильямса, но она всегда была чутка к правде...

Помните Билля Хейвуда, Биг Билля, Большого Билля, как звала его рабочая Америка? Потомок первоамериканцев, распахавших первую ее борозду и вскрывших первый ее пласт угля и соли, Билл Хейвуд прошел суровую школу рабочего. Тем убедительнее был его призыв к сплочению и борьбе рабочей Америки. Как это было в Америке и прежде, силы рабочих были сломлены не столько в результате фронтальной атаки, сколько посредством заговора. Хейвуд должен был покинуть Америку — земля русской революции явилась для него землей спасения. Как единомышленника и брата принял Хейвуда Ленин. Человек деятельной энергии, Хейвуд был одержим идеей создать в России своеобразную индустриальную республику рабочих, собрав со всех концов земли друзей коммунизма, друзей русской революции.

Помните, приезд Билля Хейвуда в Москву и разговор с Лениным об индустриальной республике иностранных рабочих, которая должна была лечь на землях Кузбасса: короткий, но выразительный диалог, исполненный грозной силы и суровости между Лениным и Хейвудом? «Мы хотим, чтобы все, кто едет к нам, были предупреждены, как им будет трудно. Предупреждены! — сказал Ленин. — Надо, чтобы к нам ехали только те, кто готов на лишения, самые тяжелые, неизбежно связанные с восстановлением промышленности в стране отсталой и неслыханно разоренной... Вы понимаете меня?..» И ответ Хейвуда: «Понимаю, товарищ Ленин». — «Надо, чтобы наши друзья были готовы работать с максимальным напряжением сил и наибольшей производительностью. Вы понимаете меня, товарищ Хейвуд?» И ответ Хейвуда: «Да, конечно». — «Надо, чтобы наши друзья не забывали крайнюю нервность голодных и измученных русских рабочих и крестьян... Не забывать и всячески помогать русским братьям, чтобы создать дружные отношения, чтобы победить недоверие и зависть. Ясно ли это нашим друзьям?» И ответ Хейвуда: «Ясно, товарищ Ленин». Поистине это был разговор революционной России с рабочей Америкой.

А что сберегли ум и сердца американцев об этом человеке, в какой мере образ Хейвуда, человека и воителя, сохранился в сознании его современников?

Не легко в сегодняшней Америке разыскать человека, который бы лично знал Билля Хейвуда — не следует забывать, что Биг Билль покинул Америку пятьдесят лет назад. По совету Лоусона я обратился к Арту Шилдсу. Я знал Шилдса по его статьям в «Дейли уоркер». Шилдс был внешнеполитическим обозревателем газеты, однако статьи его были не совсем обычны для журналиста-международника. В них острота политического зрения сочеталась с великолепным ощущением пропорции и красок. Статьи Шилдса по существу были маленькими рассказами, со своей композицией, своей системой образов и языка. Впрочем, короткое письмо, которое Арт Шилдс прислал о Билле Хейвуде, как мне кажется, отражает эти качества Шилдса-публициста.

«Я встречал Билля Хейвуда несколько раз, и воспоминания о нем свежи в моей памяти, — пишет Арт Шилдс. Я слушал Билля Хейвуда дважды, когда он был в расцвете своих сил. Первый раз в Форвард-Холл на Ист-Сайде — его речь была обращена к бастующим ткачам Петерсона. Что это был за человек? Он, казалось, ощущал зал. В его речи была сила. Когда он говорил «единство рабочего класса мира», вы чувствовали это, вы видели это воочию. Его могучая фигура будто возвышалась над залом. Его единственный глаз, казалось, был устремлен на врага, в то время как тело было готово к прыжку. Несомненно он был для меня героем, и пришло в движение само воображение мое.

Я вновь слушал его год спустя или около этого на митинге горняков в Колорадо. Он был все еще хорош, но прежняя жизнедеятельность в какой-то мере уже оставила его. Он выехал в Советский Союз вскоре после этого. Уверен, что героизм Билля был в значительной мере причиной того, почему его личность производила столь сильное впечатление. Народ знал, что это был неприступный, точно скала, вожак горняков, который не останавливался перед тем, чтобы бить врагов своими обнаженными кулаками. Рабочие западных штатов Америки любили Билля Хейвуда, как человека, который вышел из их среды. У него был отличный ум. Билль обладал реальным пониманием марксизма. Он был также хорошим писателем. Статьи Хейвуда можно найти в «Международном социалистическом журнале». Некоторые из них затрагивают вопросы стачечной борьбы. В той мере, в какой знаю я, Билль не отрицал саботажа, как средства борьбы рабочих, но я не помню, чтобы он защищал это средство... Он хорошо понимал суть капиталистического государства (в отличие от ультрасиндикалистов). Вот почему он присоединился к коммунистам так быстро».

Мне были дороги письма Лоуэнфелса, Лоусона, Шилдса. В письмах-свидетельствах были живые черты американцев, разговаривавших с Лениным, а следовательно, черты времени, для нас незабываемого…