1

Помню, это было осенью, и на Киевском вокзале пахло яблоками. Они лежали в корзинах и кошелках, эти яблоки, крепконалитые, усыпанные бликами, точно были сорваны в саду, над которым только что прошумел ливень. Еще помню, что не просто было пробиться к будапештскому поезду — перрон был заполнен провожающими.

— Простите, происходит нечто официальное? — спросил я кого-то из знакомых, прибывших раньше меня.

— Нет, ничего, кроме отъезда друзей.

Собственно, и я прибыл на вокзал в этой связи, но, только оглядев перрон, в полной мере оценил чрезвычайность происходящего. На родину возвращалась семья Бела Куна, вождя Венгерской коммуны и ее первого дипломата. Она возвращалась туда после того, как дымной июльской ночью памятного 1919 года покинула Будапешт, спасаясь от палачей Коммуны. Жена революционера и мать семьи: Ирина Кун. Дочь Агнесса и ее муж поэт Антал Гидаш. Сын революционера Николай Кун с женой и сыном. Собственно, я был знаком с Агнессой и Анталом. Те, кому не чужды интересы венгерской литературы, знают, как много сделали Агнесса и Антал для ее пропаганды в СССР.

Агнессе было четыре года, когда ее увезли из Будапешта. Ей не было шести, когда она оказалась в России. С этой поры к ее венгерскому присоединился русский. Венгерский был языком семьи. На нем она говорила с отцом и матерью, а когда в Москву переехал дед — с ним. Русский — языком города, института, русских друзей Агнессы, их у нее было всегда много. Русский и венгерский своеобразно соединились в сознании Агнессы. Собственно, безупречное знание венгерского и русского предопределило и призвание Агнессы в жизни. Однако, что это за призвание? Не просто найти ему имя. Сказать, что Агнесса — литературовед и переводчик, знаток венгерской словесности— значит сказать не все. То, что в четырехтомнике Петифи шестьдесят четыре стихотворения, в том числе три поэмы «Витязь Янош», «Волшебный сон» и «Шалго», переведены Б. Л. Пастернаком, — немалая заслуга Агнессы. Впрочем, вместе с Пастернаком великого венгра переводили Маршак, Тихонов, Мартынов. И так не только Петефи, но и Араня, Ади, Верешмарти, Радноти.

Если верно, что понятие «родной язык» означает у многих народов «язык матери», то для Агнессы это верно вдвойне. Именно матери, ее желанию говорить с дочерью по-венгерски, Агнесса обязана тем, что вопреки напору лет и обстоятельств сберегла венгерский, сберегла настолько, чтобы чувствовать язык во всей полноте его интонаций. Но дело не только в разумении языка, но и понимании того прекрасного, что есть венгерская поэзия. И здесь любопытное противоречие: хотя дочь Куна переводчица прозы, ее главные усилия были обращены на перевод стихов. Сыграло свою роль принятое мнение: венгерская словесность славна в первую очередь поэзией. Нет, поэзия пользовалась всеми привилегиями в доме Кунов... Да и как могло быть иначе, когда рядом был Гидаш. Большой венгерский поэт, носитель революционного начала, он многие годы отдал изучению литературы русской — его познания здесь завидны. Отрадным итогом работы наших друзей явились книги, много прекрасных венгерских книг, изданных в эти годы по-русски...

До отхода поезда остаются минуты, а на перроне, как на большом приеме: гостей так много, что хозяев не хватает.

К дверям вагона идет Ирина Кун.

— Мне сказали, что мама хочет написать книгу о Бела Куне? — спрашиваю я Агнессу.

— Да, она готовится к этому — кстати, венгерские архивы могли быть здесь полезны...

Поезд ушел.

Полетели один за другим, будто вдогонку за ушедшим поездом, месяцы.

Приходит письмо от Агнессы, в конверте вместе с письмом фотография. Импровизированная трибуна под открытым небом, говорит Бела Кун. Судя по толпе, окружившей трибуну, где-то на нашем юге. Вопрос Агнессы: «Вот этот, облокотившийся рукой о борт трибуны, четвертый от отца, Джон Рид?..» Очевидно, книга Ирины Кун заметно продвинулась — вопрос Агнессы о Джоне Риде может быть вызван этим обстоятельством. В Будапешт пошло ответное письмо: «Да, это Джон Рид. Фотография сделана в конце лета или ранней осенью 1920 года — Бела Кун и Джон Рид были на конференции народов Востока в Баку».

Наверно, книгу Ирины о Куне ждет не только Венгрия — ее ждут повсюду, где помнят имя революционера, ее ждут и в России. Какой будет эта книга? Ирина Самойловна была сподвижницей страдной жизни Куна. На самых крутых поворотах этой жизни. И тогда, когда, проводив мужа в солдаты, осталась с младенцем на руках. И все сто тридцать три огневых дня Коммуны, от рождения Коммуны до ее трагического часа. И в те минуты безвестности, когда, вернувшись в Россию, Кун ушел на фронт добивать гидру контрреволюции. И позже, когда по указанию Коминтерна вновь оказался в центре Европы, едва ли не у венгерской границы и был схвачен австрийской тайной полицией и предстал перед трибуналом... И во всех иных испытаниях, которые подстерегали борца за рабочую правду на его пути к цели, она была рядом, друг и жена революционера. Книга, которую она задумала, — не просто летопись жизни мужа, это книга-дневник самой Ирины Кун. А что значит для нее дневник? Прежде всего труд нелегкой мысли, труд раздумий — позади лег длинный путь. Надо осмыслить события этого пути. Может быть, немножко и для себя (когда мысль отслаивается на бумаге, она зримее), но главное для тех, кто молод: им бороться, им жить.

2

И вот ранняя весна, самая ранняя. Вокзал в Будапеште.

— А как в Москве сейчас? — спрашивает Агнесса. — Город еще в снегу, но на Гоголевском бульваре уже шумят грачи и у метро продают веточки мимозы, чуть подсохшие, от которой пальцы становятся желтыми, — она, смеясь, шевелит пальцами. — У вас будет много работы в Будапеште.

Я был в семье Кунов. Их дом по ту сторону Дуная, в Буде.

Дом приметен, и я нахожу его без труда.

Но для меня не просто войти в него — он для меня дом Куна.

Кажется, что книга, лежащая на садовой скамейке корешком вверх, раскрыта им — он сидел здесь только что и должен вернуться.

Переступаю порог — сумеречно. Тишина и запах сухих цветов.

Сейчас вечер и семья дома, но это не очень обнаруживается. Впрочем, Николая, наверно, нет — он врач-хирург — в клинике.

На столе — стопка писем, полученных от русских корреспондентов Агнессы.

— Библиотека венгерских поэтов продолжает выходить? — пытаюсь установить я.

— Да, разумеется, при этом не только в Москве, но и в Будапеште.

— Вы не оговорились: венгерских поэтов в русских переводах?

— Именно.

Оказывается, библиотека венгерских поэтов, которая трудом Агнессы и ее московских друзей, была издана в Москве, теперь воссоздается в Будапеште, воссоздается с большой тщательностью. Впрочем, это новое издание не просто воспроизводит старое. Оно будет пополнено переводами, которые сделаны советскими поэтами в последнее время.

— У вас по-прежнему много дел в Москве, Агнесса?

— И у меня, и, пожалуй, у мамы, особенно с тех пор, как она начала работу над книгой.

— Наверно, ей будут полезны не только архивы будапештские, но и московские?

— Да, разумеется, хотя и поездка в Москву для нее не проста.

— Но то, что трудно для мамы?..

— Конечно же, я побываю в архивах и разыщу все необходимое...

Когда-то, в работе над переводами Петефи и Ади, мама была помощницей Агнессы: она помогала уяснить нужное слово, добраться до сути, когда эта суть была не на поверхности, понять подтекст. Сейчас они поменялись ролями: помощницей, а может даже немножко секретарем, стала дочь, особенно, когда речь шла о русских источниках, а для будущей книги Ирины Кун это важно: слишком велика роль революционной России в жизни венгерского революционера. Ведь ядро книги в какой-то мере документально: письмо Ленина Бела Куну, радиодепеши Чичерина, статьи, речи, интервью самого Бела Куна, его показания на процессах, которые были в жизни революционера, телеграммы, адресованные реввоенсоветам армий и подписанные командующим южным фронтом М. В. Фрунзе и членом Реввоенсовета Бела Куном, приказы по фронту и директивы армиям, да мало ли документов! Я представляю состояние Агнессы: разыскать каждый такой документ — немалая радость, документ, в котором имя отца стоит рядом с именем Ленина. И не только Ленина, но и Чичерина, Калинина, Фрунзе. Разыскать. Пусть работа эта будет в какой-то мере даже секретарской, пусть она будет в точном смысле этого слова технической, для Агнессы она почетна: ведь речь идет о книге матери.

Наверно, у Ирины Кун потребность написать книгу вызрела с годами. Это должна быть книга не только о Бела Куне, но и о ней самой, Ирине Кун. Книга сурово-нелегких дум о прожитом. Потребность собрать эти мысли воедино, наверно, никогда для Ирины Кун не была так сильна, как теперь: с того жизненного холма, на который взошла Ирина Кун в свои семьдесят лет, прожитое видится лучше.

А что ей виделось с этого холма?

Ирина Кун происходит из семьи трансильванских интеллигентов, некогда состоятельных, но потом разорившихся. Она встретилась с Бела Куном, когда звезда молодого революционера только что взошла. Юноша в широкополой шляпе с красным галстуком, повязанным крупным узлом, был очень приметен. Его речи в защиту рабочих вызывали всеобщее осуждение в кругу, к которому принадлежала Ирина. Как рисовался Ирине ее союз с Куном?.. Позже Ирина Кун рассказывала, что отношения начались с того, что Кун подарил ей книгу Бебеля «Женщина и социализм». Как этот подарок отождествлялся в сознании Ирины Кун с будущим, которое ее ожидало? Поверила бы она, если бы зримо встали в ее сознании пути и перепутья этой жизни? Да, события за событием — которые ее ожидали?

Ну, например, как вошла в камеру пересыльной тюрьмы и навстречу поднялся Бела Кун с перебинтованным лицом — только по глазам да, пожалуй, голосу Ирина узнала мужа.

Как в первоавгустовскую ночь девятнадцатого года покинула Будапешт, захваченный врагами Коммуны, и в автомобиле, по которому уже палили из явных и тайных засад, прибыла на Каленфельдский вокзал. А потом дымная ночь и всполохи огня у железнодорожной насыпи, и поезд, идущий к австрийской границе, и обыски, что длились едва ли не до зоревого часа...

Как пришла весть из Вены: где-то у австро-венгерской границы схвачен Бела Кун: если не будет передан венгерским властям, то предстанет перед австрийским трибуналом... А потом потекли дни, один мучительнее другого: венская реакция судила Куна.

Как стояла у серой балтийской воды и смотрела на запад и тревога за жизнь мужа, что жила все эти месяцы, вдруг странно собралась и спрессовалась в эту минуту: «Да появится ли заветный пароход с Бела Куном, освобожденным из австрийской неволи?»

Как, год спустя, уже в Москве, ждала вестей от мужа с русского юга, с Таврии, с сивашских болот, с Перекопа, от Бела Куна, ставшего членом Военного совета Южного фронта, которым командовал в то время Михаил Фрунзе.

Да только ли это? И самое ли это трудное из того, что пришлось пережить?

Вот если бы вдруг Ирина Кун обрела возможность обогнать время, взглянуть вперед и увидеть все то, что готовила ей жизнь, решилась бы она там, в своей трансильванской тиши стать женой революционера? Наверно, решилась бы, да это и не могло быть неожиданностью для нее. Наоборот, все, что знала она о Бела Куне, должно было сказать ей: ох, нелегкую стезю избрал он в жизни, избрал для себя, а следовательно для нее. Не просто осмыслить то, что легло сейчас перед тобою, но осмыслить надо. Людям нужны и твоя память, и твоя мысль...

Уже покидая дом, я встречаюсь с Ириной Кун. В саду скопилась холодная влажность, и на плечах у нее шерстяной платок, мохнатый, не отличимый от сумерек. Я рассказываю Ирине Кун, как весной сорок пятого пересекал Трансильванские Альпы, направляясь военными дорогами к берегам Тиссы. Она слушает меня, улыбаясь, дополняя мой рассказ точной характеристикой мест, которые пересекла наша машина, — это родные места Ирины, отсюда происходит она, да и Бела Кун происходит отсюда.

— От трансильванских гор до Будапешта, — говорит она. — Да, Будапешта, города Коммуны...

И я начинаю понимать, сознаюсь, только теперь: а ведь я в городе Коммуны, Венгерской коммуны. В городе комиссаров Коммуны: и тех, кто стал министром Коммуны, и тех, кто был просто коммунаром, гражданином республики. И конечно, Бела Куна. Где-то здесь и знаменитая Вышеградская, где был истинный центр Коммуны, «Астория» и «Хунгария», где жили комиссары, где-то здесь Чепельская радиостанция, принимавшая депеши из России, где-то здесь будапештское предместье Эржебетварош, взявшее себе имя Ленина — первый в мире Ленинград...

Наверное, заманчиво подняться в полночь и пройти по Будапешту. По его большим и малым улицам, по его проспектам и площадям, по заветным тем путям и перепутьям, которыми в майскую ночь 1919 года шагала Коммуна?

Прошагать по Будапешту и взглянуть на него глазами Бела Куна?

Шагать и читать Ади:

3

И вот я вижу эту ночь, неяркую и теплую.

Бела Кун идет по Будапешту.

Где-то слева, за Дунаем, в многослойной листве садов вспыхнул мерцающий огонь и погас. Вспыхнул не однажды, с неправильными интервалами. Так сигналят с земли летящему в ночи аэроплану... Аэроплану?..

Кун видел Самуэли перед отлетом: Видно, Тибор подготовил себя к полету не только психологически — три тысячи километров, да еще каких — через Карпаты! — не шутка... Но Самуэли уже был готов — даже внешне он напоминал летчика: кожаная куртка, фуражка, ветрозащитные очки. И не только внешне... Горькая складка у губ тоже от сознания опасности.

Помнится, Тибор подошел к письменному столу и открыл его.

— А где золото, которое я должен увезти в Россию? — усмехнулся он — видно, толки о том, что Самуэли летит к Ленину не иначе, как с награбленным венгерским золотом, уже докатились до Тибора.

Что-то было в этом аэроплане, прорвавшемся на восток, символическое; навести понтон между землей Венгерской коммуны и русской, как это сделал Тибор, значит перестать быть островом... Островом в мире, отнюдь не дружественном!..

Кун смотрит на небо. Ветер взрыл облака, и дальний край неба кажется нежно-синим, совсем летним.

В какой стороне Карпаты?.. Они на северо-восток отсюда. На северо-восток — значит, за великой Среднедунайской равниной, к северу от Дебрецена и к югу от Мишкольца, одним словом — за Тиссой — там Галиция и Россия там. Говорят, когда ветер от гор, слышен гул артиллерийской канонады, русской канонады...

Кун помнит тот сумеречный мартовский день, телеграмму из России: «Красный бронепоезд ворвался в Тарнополь!» Ну, разумеется, Тарнополь по ту сторону Карпат, больше того — от гор далеко, но в тот день казалось, что он — рядом...

Главное: не сдать позиций, продержаться!..

Сколько дней парижане противостояли версальцам? Семьдесят два! Венгерская коммуна уже здравствует шестьдесят четыре дня!..

Если ветер от Карпат, слышна канонада, а может быть, это эхо обвалов или мираж? Ведь человек, идущий через пустыню к вожделенному городу, видит его, хотя в пустыни на тысячи и тысячи километров хоть шаром покати. Силой страсти, что вызрела в нем, видит? Силой воображения? Может, и эта канонада привиделась?

Надо осознать: пока придет помощь, Коммуна — остров.

Поэтому победа в умении собрать силы Коммуны, сплотить их. Победа — в мощи рабочих полков и, пожалуй, в мощи и зрелости мысли рабочих комиссаров.

Кун помнит: в тот вечер, в тот первый вечер 21 марта, когда на собрании коммунистов Будапешта появился Самуэли и объявил, что провозглашена республика, какое ликование охватило всех, хотя позже, узнав о составе правительства, ропот прошел по рядам — не такого правительства хотели все. Не похож ли был этот ропот на глухое урчание осыпи, которая струйкой сбегает по каменным желобкам горных кряжей и является вестницей сокрушительного камнепада, когда в движение приходит лавина, способная изменить лик горы и преградить дорогу реке?.. Впрочем, ропот стих, как только было сообщено, что комиссаром иностранных дел станет Бела Кун. А потом грянули аплодисменты: Самуэли сказал, что новый комиссар пошлет телеграмму Ленину и предложит русской коммуне договор о военном союзе с Коммуной венгерской.

О чем думал Бела Кун, что овладело его сознанием в ту минуту: комиссар по иностранным делам? Наверно, история Венгрии не ведала, чтобы первый дипломат страны был сыном сельского писаря?

В Австро-Венгрии дипломаты вербовались из среды сановников и царедворцев. Школой дипломатии была сама жизнь — семья аристократа, его среда, круг его близких. Доморощенным скорее может быть премьер-министр, но не министр иностранных дел. Дипломатии учатся, как горному делу, терапии, металлургии, землеустройству и зодчеству. Однако в интересах революции иногда необходимо пренебречь и прописными истинами. Больше того, надо преодолеть гипноз этой истины и поступить вопреки ей. История Венгрии не знает, чтобы ее министр иностранных дел был сыном сельского писаря — теперь она будет это знать...

Думал ли Кун, что будет первым дипломатом новой Венгрии? Дипломатом Коммуны? Если и есть слова-антагонисты, слова, которые решительно отказываются стоять рядом, то, наверно, эти: дипломатом Коммуны.

А может быть, это кажущийся антагонизм? Ведь у Коммуны должны быть свои дипломаты?

Вот Ленин сказал: «Вы, конечно, правы, начиная переговоры с Антантой». Однако тут же добавил: «Но ни на минуту не верьте Антанте, она вас надует, надует и только выиграет время, чтобы лучше удушить вас и нас...»

Из чего складывается безопасность Коммуны? Наверно, из трех величин. Их больше, этих величин, но главные три: навести порядок в большом доме Коммуны — это первое. Призвать народ Венгрии на защиту Коммуны и дать ему оружие — второе. Видеть перспективу вооруженного столкновения с Антантой, однако отдалить этот конфликт — третье.

Умение отдалить столкновение — это и есть дипломатия Коммуны?.. Не надо уходить от разговора с Антантой.

«Правительство Венгерской Советской республики готово пойти на все, что содействует справедливому и честному миру...» Кому это писал Кун? Клемансо!.. «Готово пойти на все, что содействует справедливому и честному миру...» Только подумать: это адресовано Клемансо! Однако хорошая дипломатия не должна быть предвзятой. Она не отвергает контактов и с врагом. Сесть за стол переговоров с Клемансо? Если требует Коммуна, никаких предрассудков... Но Коммуна должна считаться с желанием Куна? Есть ей до этого дело? Не так уж много чести говорить с такой собакой, как Клемансо. Что-то есть в Клемансо от Тьера. Как у первого версальца, спина заросла жиром и мешает выпрямиться — он ходит, глядя исподлобья. Руки расставлены и чуть согнуты в локтях. Глаза постоянно зажжены чем-то гневно-патетическим, что возбуждает человека и сообщает ему силы, которых у него уже нет... Но ведь Клемансо пойдет на Венгрию не сам. Более чем вероятно, что пойдет не сам: белочехи, румынские бояре, белосербы и белохорваты, как, впрочем, и французы, их южная армия. Но так ли они монолитны, как кажутся? Может быть, есть возможность их расколоть?.. Вот это и есть задача дипломата. Хотя спасение не в дипломатии... В состоянии ли она отвратить беду?

Бела Кун идет по Будапешту.

Только тишина и дает возможность проникнуть в суть происходящего.

А что является этой сутью?

Найти единственно верный путь и сберечь Коммуну.

Наверно, далеким нашим потомкам, которые обретут возможность взглянуть на происходящее сегодня, многое покажется более очевидным, чем нам. Они, пожалуй, не откажут себе в удовольствии дать нам тумака! Да, через хребты лет и расстояний удостоить нас дружески-участливым тумаком: «Вот эти старики тугодумы не могли найти решения, когда все было так ясно».

А решение постоянно вызревает: вовремя остановиться, не дать себя увлечь чувству, пусть восторжествует расчет... Расчет? Да, когда войска Коммуны бьют белочехов, бьют не без радостной отваги и, что греха таить, удовольствия, и, кажется, готовы смести все преграды и дойти до Праги, остановить себя и избрать решение, которое может и не соответствовать настроению данной минуты: мир. Да, мир на манер брестского, который даст возможность перевести дыхание и выиграть драгоценное время.

Совпадение: именно в эти дни страны Антанты держат совет в Париже. В порядке дня конференции: итоги войны. Впрочем, так выглядит программа конференции, если перевести ее на официальный язык. На языке будней это звучит иначе: как поделить германское наследство и заковать в кандалы революцию. Нет, не только русскую, но и венгерскую. Итак, страны Антанты держат совет — русские и венгры дали им много работы.

Трижды прав Анатоль Франс, который как-то произнес, имея в виду тайную дипломатию: если бы Людовик XIV восстал из праха, то пожалуй, и не узнал бы Франции. Впрочем, если бы он зашел на Кэ д’Орсэ, то не отказал бы себе в удовольствии признать: я — дома. Если бы все те, кто положил начало Священному союзу, попали в кулуары Парижской конференции, то они, пожалуй, произнесли бы вслед за Людовиком XIV: мы — дома!..

Тут у Антанты была своя тактика. Те, кто вершил ее судьбами, понимали: Советская Россия, как и Советская Венгрия стремительно набирают силы. Если Советская Россия в силу своих размеров — материк, то Советская Венгрия — остров. Правда, остров прибрежный, отделенный от материка в своем роде проливом в виде карпатской гряды, но остров. Пока еще остров. Будь у Советов авиация помощнее, тогда бы не одиночные самолеты, а относительно мощные эскадрильи пошли бы из России в Венгрию и обратно, что дало бы возможность изменить островное положение Венгрии.

У Антанты одно намерение: убить Коммуну венгров.

Коммуна говорит в ответ: мир.

Кажется, я вижу, как улыбается в ночи Кун: вот оно, «непротивление» коммуниста! Почти евангелический сюжет: недруг огрел тебя по одной щеке, подставь ему другую.

Неисповедимы пути твои, дипломат Коммуны...

А каким должен быть министр иностранных дел Коммуны?

По самому облику своему, стилю деятельности, линии поведения?

Кабинетным политиком, лукавым клерком от дипломатии, мастером осторожной беседы, где меланхолически-спокойная интонация, монотонная, как удар морской волны, призвана скрыть твою мысль и твое чувство? Каким должен быть дипломат Коммуны: человеком в маске или самим собой в конце концов? Трибун, несущий в народ правду революции, — это твое амплуа, товарищ Бела Кун?

Ну, например, мог бы сказать первый дипломат Коммуны так: «Сегодня, товарищи, у венской буржуазии мурашки бегают по спине, она уже приготовилась к самому худшему — установлению диктатуры пролетариата». Мог бы с казать так? Или послать призыв-набат, призыв — удар колокола, призыв — сигнал тревоги: «Глубокоуважаемый товарищ Ленин!.. Я отлично знаю, что не я, а сам пролетариат будет решать свою судьбу. Но я прошу Вас и впредь оказывать мне Ваше доверие... Шлю Вам самый сердечный привет как от себя, так и от своих дорогих товарищей и друзей, а также несколько статей моих соратников, борющихся и работающих рядом со мной в первых рядах революции».

И вновь Кун смотрит на далекий край неба. Небо светлеет, оно светлеет червонным зоревым светом именно так, над Карпатами. И вот уже занялся ветер, вызванный нарождающимся утром. Неровен час, услышишь гул канонады...

4

Незадолго до отъезда я вновь был у Кунов в их доме по ту сторону Дуная.

— Верно ли, что мама получила из Москвы переписку Куна с Чичериным? — спросил я Агнессу.

— Да, несколько радиодепеш, которые хранились в архиве МИДа.

— В этих радиодепешах — история Коммуны?

— Да, Коммуны и, пожалуй, России той поры...

Мы идем по дому.

— Мама, где ты? — говорит Агнесса.

Дверь в комнату открыта, но комната пуста. На столе стопка машинописных страниц, очешник с очками, карандаши (по всему видно, что хозяйка комнаты только что работала), раскрытая книга: быть может, избранные статьи и речи Бела Куна, а может быть, том Ленина?

Мы идем в сад, а я спрашиваю себя: когда Ирина Кун раскрывает том Ленина, наверно, на память приходит тот ноябрьский день 1922 года, когда она пришла вместе с Бела Куном на Конгресс Коминтерна и на лестнице встретила Ленина... Он пожал Бела Куну руку и, взглянув на Ирину, спросил участливо: «Жена?» А потом возник разговор. Он был коротким, этот разговор на лестнице Дома Союзов, но в нем было для Ирины нечто такое, что забыть не просто. Ленин спросил Ирину, как жилось на Урале, куда она переехала вместе с Бела Куном, как дался ей русский язык. «Надо выучить русский язык и хорошо выучить», — произнес он и начал расспрашивать о детях, о том, не тоскует ли она по родине, о здоровье ее — Владимир Ильич знал, что она болела. Наверно, все это было характерно для Ленина: через несколько минут он должен был выступить с докладом на более чем глобальную тему («Пять лет российской революции и перспективы мировой революции») и, наверно, был во власти того, что предстояло ему сказать делегатам, однако встретил человека, который ему дорог, и на минуту жизнь и заботы этого человека стали его заботами: русский язык, дети Куна, болезнь Ирины... Как же можно забыть все это?

Я смотрю на Ирину Кун — в сизых будапештских сумерках она мне кажется бледнее, чем тот раз в Москве, однако глаза ее стали и больше и ярче. Ранним вечером, когда линии улиц, высветленных электричеством, становятся четче, наверно, и у нее искушение взглянуть на город... Да, в этот час он точно поднимается тебе навстречу всей мощью своих мостов и заводов. Город Коммуны, а следовательно юности твоей. Если есть возможность силой памяти, силой мысли вызвать образ человека, который для тебя бесценен, то, наверно, при взгляде на город.

— Коммуну называли островом... но ее спасение было в том, чтобы перестать быть островом? — спрашиваю я.

— Да, товарищ Бела Кун думал об этом, мечтал об этом, — был ответ.

Я вышел на улицу, в ее пролете был виден Дунай. И не только Дунай. Казалось, виден был Пешт. И степь за Пештом. И Тисса, что разделила степь надвое. И Карпаты за Тиссой. Те самые Карпаты, что стали мостом из Коммуны венгерской в Коммуну русскую. Мостом, о котором мечтал Бела Кун.