В главе «В Стокгольме, у Александры Коллонтай» упомянуто имя шведской писательницы Элен Микельсен — хранитель Королевской библиотеки Стефан Даль передал мне переписку Александры Михайловны с писательницей. Как я отмечал в этой главе, переписка в сущности была посвящена книге «Женщины русской революции», которую писала в ту пору шведка. Идею книги подсказала Микельсен Александра Михайловна и в течение нескольких лет руководила работой шведки — книга была написана и опубликована. Сто писем Александры Михайловны, адресованных Микельсен, представляют тем больший интерес, что воспроизводят этот уникальный эпизод в жизни Коллонтай и характеризуют ее не только как педагога, но и как литератора и редактора.

Я не имел возможности подробно рассказать об этом факте в первом издании моих «Дорог» по той причине, что письма не были переведены и отредактированы, как не была прочитана книга Элен Микельсен. Сейчас эта работа проделана, и есть возможность осветить этот в высшей степени любопытный момент в деятельности Коллонтай более подробно. Сразу скажу, что мне удалось проникнуть в суть переписки благодаря помощи Эми Генриховны Лоренсон, многолетнего секретаря и друга Александры Михайловны. Помощь Лоренсон была тем более ценна, что она хорошо знала Микельсен. Письма писались, разумеется, по-шведски — переводу их я обязан поэтессе и переводчице Э. Бочкаревой.

Если этот рассказ надо начать с портрета Микельсен, то пусть этот портрет напишет Эми Генриховна.

— Где-то в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, когда Александра Михайловна вернулась из Мексики и была назначена советским посланником в Осло, к ней приехала из Швеции необычная гостья, — начала Эми Генриховна. — Большая, заметно полная женщина, чуть сутуловатая, больше нескладная, чем складная, она назвалась учительницей Элен Микельсен из северного шведского портового городка Окселесунда. Она сказала, что преподает в начальной школе своего городка и пробует силы в литературе. У нее явилась идея написать книгу о Коллонтай, и с этой целью она приехала в Осло. Александру Михайловну заметно заинтересовала эта женщина и до того, как ответить по существу просьбы шведской гостьи, Коллонтай долго беседовала с ней. Из разговора выяснилось, что Микельсен происходит из мелкобуржуазной семьи, родители ее живы, но живет она одна. Что же касается просьбы Микельсен, то Александра Михайловна стала ее отговаривать писать книгу о Коллонтай, осторожно склоняя ее к другому замыслу: женщины русской революции. Видно, Микельсен так свыклась со своим замыслом, что ей стоило труда отказаться от него, но Александра Михайловна обосновала свои доводы столь тактично и убедительно, что гостья уступила, правда, оговорив, чтобы в число героинь ее будущей книги обязательно входила Коллонтай...

Надо было понять замысел Микельсен, — продолжала Лоренсон. — Мир находился под огромным впечатлением октябрьских событий в России, которым в ту пору было всего лишь одиннадцать лет. Это была действительно революция бесправных, к которым женщины причисляли и себя. Этим и ничем иным следовало объяснить и желание скромной шведской интеллигентки восславить русскую женщину. Микельсен наверняка учитывала то обстоятельство, что в ту пору некоторые из героинь ее будущей книги были живы: и Надежда Крупская, и Вера Фигнер, а с Александрой Коллонтай шведка имела возможность уточнить замысел книги. Итак, Александра Михайловна подала Микельсен идею книги, обещая полную поддержку, при этом, если того пожелала бы шведка, поездку в Москву и работу в архивах... Надо отдать должное Микельсен, она с воодушевлением принялась за работу, в полной мере воспользовавшись помощью Александры Михайловны, при этом, разумеется, не отвергнув и предложения о поездке в Москву. Книга была написана и хорошая книга, но работа оказалась поистине многотрудной, при этом ни Микельсен, ни, так мне кажется, Коллонтай не представляли, какого труда это потребует. Александра Михайловна обещала помощь и, верная слову, принялась помогать шведке. В адрес шведки пошли посылки с книгами. Одновременно Александра Михайловна вошла с предложением о поездке Микельсен в Москву. Как только возникли первые главы, Александра Михайловна просила их прислать ей и пригласила писательницу к себе. Надо было помочь автору понять людей и события, избежать ошибок. Но была еще одна проблема: натура Микельсен. Надо было победить хронический пессимизм Микельсен, помочь писательнице обрести душевное равновесие, поддерживая писательницу. Но об этом лучше всего расскажут письма Александры Михайловны.

Первые письма Александры Михайловны заметно сдержанны. Это именно первые письма. Чувствуется, что человека, которому эти письма адресованы, Коллонтай еще предстоит узнать. Но эти письма неизменно доброжелательны. Как ни труден рабочий день посла, Александра Михайловна старается высвободить время для беседы со своей шведской корреспонденткой.

«Вы спрашиваете, не могла бы я принять Вас во время Пасхальных праздников, — пишет Александра Михайловна 26 марта двадцать восьмого года. — Я собираюсь примерно 6‑го апреля отправиться в горы, поэтому Вам хорошо бы приехать сюда 4‑го или самое позднее 5‑го утром. Тогда я постараюсь устроить все таким образом, чтобы Вы провели у меня несколько часов и мы спокойно обсудим все вопросы, которые Вас интересуют. Буду весьма рада быть Вам полезной».

Работа над книгой начинается с чтения книг о России, вначале, как свидетельствует переписка, случайных — прочитанную книгу Микельсен посылает Коллонтай. Шведка хочет знать мнение Александры Михайловны о книге. Со свойственной Коллонтай обязательностью она отвечает своей корреспондентке:

«Ваши письма и телеграммы доставили мне только радость. Спасибо большое за книгу о России. Она, правда, неглубокая, но предназначена для определенной аудитории и полезна... Желаю Вам бодрости духа и успешных исследований».

Встреча с Коллонтай обогащала и воодушевляла писательницу — об этом шведка писала Александре Михайловне. Мы лишены возможности сослаться на письмо Микельсен, но из письма Коллонтай эта мысль следует недвусмысленно:

«Я тоже могла рассказать Вам много больше интересных подробностей этих великих лет, но это было слишком недолго! Все же я надеюсь, что мы увидимся, и я радуюсь Вашей книге. Я тоже люблю характеры предреволюционных лет».

С той обязательностью и точностью, которая была свойственна Коллонтай, она стала готовить поездку Микельсен в советскую столицу. Весьма возможно, Александра Михайловна воспользовалась пребыванием в Москве, которое имело место в мае двадцать восьмого года, чтобы подготовить эту поездку шведской писательницы.

«Я только несколько дней, как вернулась из Москвы, — пишет Александра Михайловна в конце мая все того же двадцать восьмого года. — Прежде чем Вы поедете в Москву, нужно убедиться, что доктор Р. не находится в отъезде. Я напишу ему и выясню это. Всего доброго и успеха в работе!»

Видно, Микельсен, устанавливая связи с Коллонтай, сделала это не без тревоги. Возможно, тюрьма ей и не угрожала, но потерять работу она могла вполне — власти были особенно бдительны, когда речь шла об учителях. Дело воспитания молодого поколения должно находиться в руках верноподданных — оказывается, эта истина распространялась и на Швецию, государственные институты которой отличала известная терпимость. Все это непредвиденно обнаружилось в связи с одним обстоятельством: Коллонтай направила свое очередное послание шведке не в виде письма, заключенного в конверт, а открытки, доступной постороннему глазу. Шведке померещилось, что тайна ее отношений с советским послом стала известна властям и над головой бедной женщины собрались тучи — Микельсен сообщила обо всем этом Коллонтай, умоляя ее не писать открыток.

«Дорогой товарищ, я прошу извинения за то, что в спешке отправила Вам почтовую открытку. Я желаю и надеюсь, что моя записка не доставила Вам неприятностей? Я очень хорошо понимаю, как Вам трудно в той среде, где Вам приходится работать и жить. Всего доброго, дорогой друг, верьте, я понимаю Вас лучше, чем кажется. Я знаю, что Вы должны быть очень мужественны, чтобы идти Вашим собственным путем. Желаю Вам успеха и верю в ценность Вашей работы. С сердечным приветом А. К.»

Видно, план книги еще не сложился окончательно и в переписке Коллонтай с Микельсен возникают все новые имена. Шведку увлекает образ Софьи Ковалевской, и все, что Микельсен удается прочесть о выдающейся русской женщине, она пересылает Коллонтай. Вместе с тем Коллонтай пытается увлечь своего корреспондента биографией Инессы Арманд, справедливо полагая, что очерк о выдающейся революционерке мог быть включен в книгу шведской писательницы, не разрушив замысла ее работы.

«Чего бы я хотела, так это чтобы Вы написали об Инессе Арманд... — просит свою корреспондентку Александра Михайловна. — Но об этом мы поговорим при встрече...»

Умная Микельсен старается придать отношениям с русским послом большую широту, понимая, что эти отношения будут тем более прочными, чем они будут более человечными. Шведка ставит перед Коллонтай все новые вопросы, касающиеся борьбы за права женщин. Человек прямой и, по всей видимости, стремящийся понять проблему отнюдь не односложно, Микельсен просит Коллонтай ответить и на вопросы, на которые, пожалуй, могла ответить только Александра Михайловна. Речь идет не просто о жизни женщины в условиях, которые создала ей революция, речь идет о новой морали, разумеется, как понимает ее Коллонтай.

«Статьи, которые собраны в «Н. морали» (речь идет о сборнике А. Коллонтай «Новая мораль». — С. Д.) я писала и публиковала в различных журналах в России еще до войны (1912—13). Я посылала их в Россию из Берлина. Было еще несколько все по тем же вопросам. В 1918 году — то есть через год после Октябрьской революции, статьи были собраны и изданы в виде брошюры Государственным издательством. Это было слишком бурное время. Было не до вопросов сексуальной морали. В 1920—21 гг., когда я была руководителем женской секции партии, я опубликовала свои «тезисы» и напечатала целый ряд статей по этому вопросу. (Я была в то время также председателем Государственного Комитета по борьбе с проституцией, мои «Тезисы» были приняты в качестве основной линии для создания наших законов в этом направлении.)

Но как раз тогда возникли возражения против моих убеждений. Революция победила, жизнь начала приспосабливаться к новым условиям. Мои взгляды стали казаться слишком «радикальными» и в вопросе о браке».

А между тем деятельная Микельсен приступила к работе над книгой. Она воспользовалась помощью Коллонтай и получила визу на поездку в Москву. Не без содействия Александры Михайловны шведке было разрешено ознакомиться с нашими архивными материалами. Микельсен написала главу о Вере Фигнер.

«Я пересылаю Вам письмо Веры Фигнер. Это письмо, в котором есть что-то очень милое, очарование личности женщины, которая его писала».

Как свидетельствует переписка, Микельсен не сразу далась глава, посвященная Н. К. Крупской — видно, тут были у писательницы свои трудности, и Коллонтай это понимала.

«Как Ваша работа? — спрашивала Александра Михайловна в письме от 2 июня 1931 года. — Вы начали писать о Крупской?»

Случилось так, что Коллонтай и Микельсен в процессе работы над книгой в такой мере переселились в мир, в котором хозяином положения является женщина, что на какое-то время забыли, что этим миром земля обетованная не ограничивается. Случайно или нет, а они убедили себя, что все ценности в мире творят женщины.

«...Знаете, не так уж много есть людей, у которых те же интересы, что и у нас обеих... Все эти женские образы для Вас так же, как и для меня, — радость, наслаждение и доказательство: освобождение женщины наступит! В этом более нет сомнения!.. Собственно, мне больше нравятся прекрасные женские типы, чем «великие мужи». Возникает чувство удовлетворения, гордости, когда видишь, что женщина пробивается вперед».

И еще:

«Дорогой друг, на этих днях я прочла «Канаанский экспресс» Хагар Ольсен. Я глубоко потрясена. Это шедевр. Глубоко, художественно и «гуманно». Это подлинный оптимизм большой гуманности, оптимизм, в котором так сильно нуждается наше трудное время. Спасибо, спасибо за эту книгу. Я хотела бы, чтобы эта книга была переведена и на русский. Я пошлю ее, как только найду, моему другу Зое Шадурской. Ведь ее можно достать в Стокгольме? Женские образы — живые. Мужчины — меньше. Не правда ли? Но ведь так же всегда было раньше, только наоборот, мужчина был типом, живым явлением, женщины — только «объектами» мужских чувств или средством развития фабулы».

Нет, Коллонтай не голословна, когда говорит, что современная литература утверждает себя, имея в виду характеры женщин. Коллонтай обращается к героине Теодора Драйзера Дженни Герхардт, но разумеет многих своих современниц.

«Я чувствую, я уверена, что нас связывают друг с другом много духовных уз. Вы — не вне моей жизни и Вы для меня не «чужая». Об образе Дженни я хотела бы поговорить с Вами при встрече. Мне кажется, что мы, современные женщины, слишком много тратим энергии впустую на любовные переживания, любовные муки и жертвы, приносимые во имя любви. Дженни — это новое поколение, которое сохраняет свои творческие силы для чего-то иного, не отдает всего «единственному» мужчине. И хотя этот тип лично мне несколько чужд — я полагаю, что это здоровое явление. Не потому, что у Дженни «много» мужчин или было много мужчин, но потому, что ее чувства к мужчине не играют самую значительную роль в ее жизни. Дженни мне интересна и я рассматриваю ее как явление положительное».

Коллонтай, как впрочем и Микельсен, шли дальше, полагая, что лучшее, что создано литературой наших дней, принадлежит перу женщин. Можно соглашаться с этим мнением или отвергать его, но мнение Коллонтай о самих произведениях никуда не денешь — оно в высшей степени любопытно.

Ну, вот хотя бы отзыв Александры Михайловны о известном романе американки Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

«Как Вам понравились «Унесенные ветром»? Я нахожу, что это великое произведение — в нем цельный образ южных штатов, настроение войны и всего, что за этим следует. И так великолепно написано!»

Но каждое письмо Коллонтай имело для Микельсен и иное значение. Писательница рассматривает его и как автор будущего портрета Коллонтай. Наверно, из тех писем, которые Александра Михайловна послала своему шведскому другу, можно было бы составить своеобразную исповедь Коллонтай по проблемам в такой же мере личным, в какой и актуальным. Разумеется, эта исповедь будет и не полной, и фрагментарной, но для Микельсен она была важна, так как давала единственную в своем роде возможность понять психологию Коллонтай. Вот письма, в которых мотивы исповеди видны явственно.

«Наша работа — как альпинизм. Торопишься наверх, к вершине, задыхаясь поднимаешься: «Ну, вершина достигнута!» Но это лишь оптический обман: среди окружающих горных вершин гордо высится новый крутой пик. И снова нужно подыматься, снова напрягать все силы, чтобы достичь новой цели». (27 января 1929 г.)

«На этих днях я читала об эпохе великого переселения народов. Чрезвычайно поучительное время: борьба между двумя системами производства — народного хозяйства античности, построенного на экономике рабства, и свободного крестьянского труда, относительной на первых порах зависимости свободного варвара от своего суверена. Мы слишком мало знаем об этом в высшей степени интересном времени, в котором можно найти много общих точек, аналогий с нашим временем. Особенно между III и VII веками можно наблюдать формирование совершенно нового мира.

С какой же борьбой формировался этот мир...» (29.VII.1929 г.)

«Работа, может быть, это самое главное. Работа, которая позволяет развернуть, развить все силы. Наслаждение природой и культурной деятельностью людей, связанной с улучшением, украшением... и обогащением природы...

Мне дано великое счастье жить среди друзей, разделяющих мои убеждения»... (1929 г. Число неразборчиво)

«Мои мысли часто возвращались к Вам, но для переписки не хватало ни времени, ни энергии. Раньше я очень легко писала письма — могла подряд написать 10—16 писем. А после этого садилась «за работу». Теперь писание писем для меня стало тоже «работой». (1.II.1930 г.)

«...Деревья! Старые, серьезные, много пережившие, ставшие мудрыми деревья! Они никогда не причиняют зла! И как они прекрасны! У меня часто к деревьям появляются такие чувства, как к старым знакомым, — я радуюсь встрече, я иду с ними «поздороваться»... Да, да, об этом не говорят — я делаю это мысленно, про себя... Я могу разговаривать с деревьями. В юности, в Финляндии в имении моей матери, я поверяла деревьям свои тайны... Вы понимаете меня, дорогой друг?» (Без даты)

«Моя дорогая подруга! В последние дни я часто думала о Вас. Вероятно, события в мире, свержение старого, огромные социально-экономические перемены причиной тому, что я так часто Вас вспоминаю. У меня колоссальное желание писать...» (16.IV.1932 г.)

«Тысячу лет ничего от Вас не слыхала... Пишите мне на Мёвеберг, в санаторий. Я живу здесь, чтобы побыть совсем одной и собрать мои чувства и мысли... Мне нужно было иметь немного покоя и одиночества. Атмосфера в мире очень напряженная, нужно иметь силы, чтобы принять и преодолеть все, что произойдет или может произойти». (21.XII.1932 г.)

«Дорогой друг! У нас здесь была тяжелая борьба по вопросу о «равноправии». Подумать только: спорить об этом в 1935 году! Но реакция очень настроена против женщин! Кое-что достигнуто все же, я защищала нашу точку зрения «до последнего патрона». И хотя до полной победы еще далеко, дело все же продвинулось на шаг вперед. Я снова была в боевом настроении и исполняла свой долг». (29.IX.1935)

Точно сговорившись, Коллонтай и Микельсен не говорили в своих письмах о главе, посвященной Александре Михайловне. В том случае, когда этот разговор возникал, здесь непроизвольно была установлена своеобразная конспирация: в письмах эта глава просто именовалась «№ 7». Микельсен не без умысла отнесла работу над главой к концу, полагая, что само общение с Коллонтай определит содержание главы. Однако время шло, работа над книгой продвигалась и единственной ненаписанной главой была седьмая. Шведка спросила Александру Михайловну, какой бы она видела эту главу. На наш взгляд, ответное письмо Коллонтай — едва ли не самое интересное письмо переписки с Микельсен.

В том, как она выстроила для Микельсен канву этой главы, выстроила современно, однако не пренебрегая классической завязкой и кульминацией, виден литератор. Но это письмо интересно и в ином отношении. В нем Коллонтай взглянула на себя как бы со стороны. Взглянула и увидела. Что?

Вот это письмо.

«Дорогой друг, спасибо за письма. Я думала о биографии Ал. К. А не должны были Вы написать ее совсем по-другому? Я бы взяла очень резкие высказывания белой прессы и буржуазной цензуры, две-три наиболее грубых цитаты. Затем — цитаты из прессы, которая высказывала симпатию к К. в разные периоды ее жизни. Затем — кратко несколько острых моментов ее биографии, особенно последних лет (с 14 до 31) и потом вдруг неожиданно — детство и т. д. Это было бы более интересным. И меньше защиты А. К. Иначе получается необъективно, слишком много личной симпатии, слишком много защиты. Больше реальных резких фактов, противоположных по своей сути. Женщина и политик, государственные дела и заботы женщины-матери. Понимаете ли Вы меня? Обнимаю Вас! Ваша А. К.» (20.VII.1931.)

Как это часто бывает с писателем, когда работа стала приближаться к концу, Микельсен точно обрела второе дыхание. Александра Михайловна, для которой установился известный ритм в работе Микельсен, ждала, что работа над седьмой главой потребует по крайней мере полугода, а глава была завершена раньше, а вместе с нею и книга. Шведка тут же прислала рукопись Коллонтай.

«Дорогой друг, да, книга удалась. Я еще раз перечла ее поздним вечером, и всю ночь перед моими глазами стояли эти женские образы...

Относительно А. К. — не смогла прочесть. Со мной так случается — бывают периоды, когда я этого не могу. Мне «скучно». Но книга — хороша и выдержана в едином стиле. Я надеюсь и желаю Вам успеха и от всего сердца поздравляю Вас... Еще раз наилучшие пожелания и поздравление. Ваша А. К.» (25.Х.1931 г.)

Да, Коллонтай в этот вечер не добралась до седьмой главы и не потому, разумеется, что ей было «скучно», просто, вероятно, боялась разочарования.

Но глава была прочитана, и в Окселесунд полетело письмо.

«Дорогой друг, да, я только что прочла статью об А. К. и все еще под сильным впечатлением абсолютно художественного произведения. Поздравляю! Я читала и забывала, что связана с этим текстом — это было наслаждение, следить за динамикой и настроением описания.

Я думаю — теперь цель достигнута.

Я чувствую, что обращено внимание как раз на основное, и это принесет пользу, это поможет женщинам.

Мне на глаза навертывались слезы — это редко случается.

Главное то, что Вы нашли нужную дистанцию...

Нет, это была великолепная идея написать эту книгу. Я чувствую, что Вы будете иметь успех, и радуюсь этому.

Сегодня ни о чем другом писать не могу. Чувство, которое я испытала во время чтения вашего произведения, еще полностью владеет мною.

Всего, всего доброго, дорогая Элен.

До свидания! Ваша А. К.» (3.1.1932 г.)

Книга вышла и была хорошо встречена читателем, но это был не единственный результат того большого, что дало общение Коллонтай и Микельсен. Правило Коллонтай: «Дипломат, не давший своей стране друзей, не может называться дипломатом», здесь получило новое подтверждение.

«Дорогой друг, милая Элен, Ваше письмо и темные маленькие фиалки меня очень обрадовали. То, что Вы лучше начинаете понимать мое мировоззрение, большая радость, которая имеет для меня моральную ценность. У меня здесь нелегкая работа. И больше чем когда-либо я мечтаю быть свободной от административной работы и отдаться только литературно-филологическим и, так сказать, «философским» занятиям. Суждено ли мне когда-нибудь испытать такое счастье?.. Что Ваше здоровье идет на поправку — меня в самом деле очень радует. Может быть, я смогу застать Вас по телефону? Хотелось бы увидеться. До свиданья. Ваша А. Коллонтай». (30.IV.1930 г.)

Да, так и написано: «...То, что Вы лучше начинаете понимать мое мировоззрение, большая радость, которая имеет для меня моральную ценность».

Видно, где-то здесь эпицентр отношений Коллонтай и Микельсен, то большое и доброе, что возникло между ними с того памятного дня, когда скромная учительница из Окселесунда явилась в советское посольство в Осло и поверила Александре Михайловне свой замысел. Конечно, книга могла быть написана и без того, чтобы две женщины стали друзьями, и это одно было бы значительным.

«Дорогая Элен, через шесть часов после моего прибытия в Стокгольм посылаю Вам мои наилучшие и самые теплые приветы и пожелания доброго здоровья в Новом году. Сердечное спасибо за «романтические» рождественские свечи. Это было символом: мой свет еще должен гореть. Как жаль, что я не могла с Вами увидеться, когда Вы были в Стокгольме. Но мы скоро встретимся. Может быть, Вы приедете до начала занятий в школе?»

Эти свечи, подаренные Микельсен, Александра Михайловна сберегла и в новогоднюю ночь зажигала не однажды. Они символизировали для Коллонтай нечто негасимое и доброе, что возможно в отношениях между ними. А оно, это доброе и неумирающее существовало уже потому, что книга давно была написана и издана, а потребность в общении осталась.

«Дорогой друг, я очень обеспокоена — что с Вами? Кажется, Вам одиноко и Вы одна. Одиночество очень приятно, если ты здоров, но когда заболеешь и сляжешь — хочется иметь кого-нибудь рядом, кто давал бы немного сердечного тепла. Дорогая Элен, я помню Вас и посылаю Вам мои самые теплые чувства и пожелания скорого выздоровления и вкуса к работе. Сердечные приветы от нас всех». (10.X.1935 г.)

Но это было уже знаком тревоги. Болезнь подобралась к Микельсен — от внимательного глаза Александры Михайловны это не ускользнуло. Коллонтай находит свои средства, чтобы ободрить Микельсен и избежать разговора о недуге.

«Дорогой друг, я очень сожалела, что не могла с Вами увидеться, когда Вы были в Стокгольме... Я с интересом прочла Вашу статью в «Тидеварвет». Мысли и чувства — верные и добрые. Вы должны собрать всю свою энергию и продолжать работу. С Вашим талантом нельзя ее забрасывать. Сердечные приветы и до свидания в ноябре. Может быть, мне удастся сделать Вам короткий визит в Никопинге еще в сентябре». (16.X.1936 г.)

Как это было прежде, Александра Михайловна делится с Микельсен всем тем, что составляет содержание ее дел и помыслов. Вряд ли все, о чем пишет Коллонтай Микельсен, было бы последней интересно, в обычных условиях... В данном случае положение иное: каждое письмо — знак доверия, а следовательно, дружбы. Если письма могут быть целебными, то письма Коллонтай были для Микельсен именно такими.

Письмо из Женевы:

«Дорогая Элен! Я снова работаю над «Положением женщины», и это отвлекает меня от больших проблем, которым не видно благополучного конца. Все так сложно. Спасибо за Ваши милые строки. Элен, Вы завоевали прочное место в моем сердце... Обнимаю Вас». (25.IX.1937 г.)

Письмо из Стокгольма, но на этот раз в Цюрих, куда на лечение вылетела Микельсен:

«Мой дорогой друг, спасибо за Вашу открытку. Я чрезвычайно рада, что Вы в Цюрихе и что имеете дело с приятными людьми. Желаю Вам хорошо отдохнуть и выздороветь... Может быть, Вы читали в газетах, что одно из моих рабочих заданий — «Воздушная линия Стокгольм — Москва» действует. Это была трудная работа, но я рада, что задача выполнена». (7.VII.1938 г.)

Коллонтай, которая незадолго до этого была в Швейцарии, думает о поездке в эту страну, имея в виду и перспективу встречи с Микельсен — Александру Михайловну серьезно тревожит ее здоровье.

«Надеюсь, хорошая клиника в Цюрихе поможет Вам. Мои приветы Цюриху; вид на горы со стороны политехникума в хорошую погоду прекрасен. Когда-то давным-давно я выглянула из окна и совершенно забыла, что сижу на лекции профессора Херкнера!.. Всего доброго. Ваша верная А. К.» (20.VIII.1938 г.)

Да, так и было сказано: «Ваша верная».

По мере того как росло беспокойство, теперь уже не за здоровье, а за жизнь Микельсен, возникали эти слова, одно сильнее другого: «Ваша верная».

Последнее письмо Александры Михайловны, посланное в цюрихскую клинику, помечено 25 декабря 1938 года — письмо печально.

«Сегодня сочельник. Ваши свечи горят на моем столе, и я вспоминаю Вас».

В том же 1938 году Микельсен не стало. Коллонтай глубоко переживала смерть шведки. Осталась книга Микельсен «Женщины русской революции». Книга яркая, отразившая талант шведки и, быть может, ее советской подруги, которая немало способствовала тому, чтобы эта книга была создана, сама оставаясь в тени. Кстати, последнее характерно для Коллонтай, у которой был дар помогать людям, помогать самоотверженно, но подчас тайно, в такой мере тайно, что это так и оставалось неизвестным.