Автомобиль пересек Дунай и начал взбираться на гору. Пошли заводские корпуса за кирпичной оградой, высокой и глухой.

— Вот это и есть Чепель, — знаменитый Чепель, в какой-то мере колыбель рабочей Венгрии, — сказал мой спутник. — Если говорить о Коммуне, то ее цитаделью был Чепель...

Да, из истории я знал: в сущности здесь начиналась Венгерская Коммуна, отсюда она обращалась к народу, здесь она формировала свои отряды, отсюда они уходили к рубежам Советской Венгрии, и отсюда, со знаменитой Чепельской радиостанции Коммуна разговаривала с Москвой...

22 марта, на другой день после создания правительства Коммуны, Чепельская радиостанция вызвала к аппарату Ленина.

БЕЛА КУН. Вчера ночью венгерский пролетариат завоевал государственную власть, ввел диктатуру пролетариата и приветствует Вас, как вождя международного пролетариата...

ЛЕНИН. Здесь Ленин. Искренний привет пролетарскому правительству Венгерской советской республики и особенно т. Бела Куну. Ваше приветствие я передал съезду Российской коммунистической партии большевиков. Огромный энтузиазм.

И радиостанция в Чепеле начала действовать. Через карпатские хребты, что встали на пути из Венгрии в Россию, а заодно и через головы врагов, осадивших землю Коммуны, в Москву пошли радиодепеши.

В тексты радиотелеграмм вторгся быт революции.

— Чепель вызывает Москву! У аппарата Бела Кун.

— У аппарата Чичерин.

БЕЛА КУН. Прошу немедленно сообщить мне, как обстоят в армии дела со знаками различия? Мы должны немедленно разрешить этот вопрос.

ЧИЧЕРИН. В Красной Армии нет никаких знаков различия. Единственный значок — красная звезда, которую в Красной Армии носят все без исключения. Главнокомандующий одет так же, как рядовой.

Радио помогало преодолеть Карпаты настолько, что Красная Венгрия и Красная Россия обрели возможность говорить по вопросам, обыденным для революции — от того, что эти вопросы были обыденны, они не становились менее важными.

ЧИЧЕРИН. Прошу вас сообщить, просмотрели ли Вы немецкий перевод интервью Ленина?

БЕЛА КУН. Интервью товарища Ленина мы внимательно просмотрели и передали правильный текст. Одновременно позаботились о том, чтобы его поместили европейские газеты.

ЧИЧЕРИН. Неоценимо значение борьбы венгерского пролетариата, который принес в Центральную Европу огонь революции...

Обратите внимание на эти слова: «...который принес в Центральную Европу огонь революции». Так мог сказать только поэт.

Мне говорили в Венгрии, что Бела Кун приезжал на Чепельскую радиостанцию каждый раз, когда дела торопили его и в срочном ответе Москвы была насущная необходимость. В этом случае рабочий кабинет Бела Куна в сущности переносился в Чепель. Здесь вот, рядом с аппаратной, Кун, дожидаясь ответа, правил гранки своей статьи для газеты «Напсава» или писал тексты нот Клемансо и Вильсону, визировал текст интервью с корреспондентом «Гамбургер Фремценблатт» или составлял план доклада о внешней политике Коммуны на съезде Советов. А коли план доклада, то где-то под рукой должен быть томик Петефи, а может быть, и Араня и Ади. Да, у первого дипломата Коммуны была своя страсть: венгерская поэзия. Есть мнение: эту любовь к поэзии внушил ему Эндре Ади, певец революции, которого судьбе было угодно сделать учителем Бела Куна — в начале пути, в родном Леле юный Ади (он был на девять лет старше) давал гимназисту Куну домашние уроки. Нет, Ади определенно сыграл свою роль в том, чтобы венгерская поэзия стала для Куна наставницей борьбы, учительницей жизни. Я сказал: свою роль... Главное же в ином: так было не однажды и не только с Бела Куном — венгр, став революционером, становился верноподданным родной поэзии. А подчас процесс был и обратным: поэзия приводила венгра в революцию... Кто-то сказал: только случайность отторгла дипломатию от семьи искусств. Впрочем, история исправила эту ошибку.

Ну, что ж, в этой максиме есть свой смысл.

У Чичерина был Моцарт.

У Бела Куна — Петефи.

Но об этом впереди.

Коммуна? Подобно Коммуне парижан? Конечно, это сравнение условно. Венгерскую республику многое отличает от Парижской коммуны. К моменту создания республики рабочий класс был, конечно, не тем, что в пору парижских баррикад. Существовала Страна Советов, несмотря на все невзгоды в ту пору, сила для новой Венгрии дружественная. В самой Венгрии обстановка была иной — борьбу возглавляла партия коммунистов, да и сам рабочий класс был силой более зрелой. И все-таки много было общего с Коммуной парижан. Венгрия не могла воспользоваться в полной мере помощью Страны Советов — не было общей границы.

Чтобы удержать этот остров, требовалось искусство немалое. Нет, не только военное, хотя это по понятным причинам было главным, но и дипломатическое: сплотить друзей, склонить на сторону республики колеблющихся, по возможности нейтрализовать врагов. Партия венгерских коммунистов поручила руководство этими важнейшими делами — военными и дипломатическими Бела Куну.

Первый дипломат Венгерской Коммуны? Да, именно. И дело не только в интеллекте Куна, в знании языков (он знал русский и немецкий), в связях, которые у него были с миром зарубежных коммунистов, но и в самой природе ума и интеллекта: гибкого, острого и точного.

Необыкновенно много дает в этой связи переписка наркоминдела Венгерской Коммуны с революционной Россией, к которой этот человек питал чувство любви и верности, и прежде всего с Лениным и Чичериным. В высшей степени интересно и благодарно было проникнуть в эту переписку. Конечно же, Кун понимал, что спасением для Коммуны был бы прорыв карпатского барьера. Кун не скрывал, что он возлагает немалые надежды на соединение сил венгерской и русской революций. В этом свете переписка Куна с русскими полна великого смысла.

Есть письмо Куна Ленину — в этом письме весь Кун, его революционная страсть и преданность рабочему делу.

Вот оно.

«Благодарю за Вашу телеграмму, в которой содержится одобрение моей внешней политики. Я с гордостью считаю себя одним из самых ревностных Ваших учеников... Я думаю, что очень хорошо знаю Антанту. Знаю, что она будет до конца бороться против нас. В этой войне возможно лишь перемирие, но мир — никогда. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Еще раз выражаю благодарность за Ваши замечания».

Наверно, пониманию Петефи как поэта, чьей сутью была революция, Бела Кун обязан Эндре Ади. И дело не только в том, что Ади как поэт возник в грозовое время, но и в ином: Ади видел в Петефи предтечу революционных событий нашего века и сражался против тех, кто не хотел этого видеть.

Тот, кто думает, что у поэзии Петефи на его родине были только пламенные глашатаи, ошибается. Даже те, кто видел в Петефи провозвестника 1848 года, не хотели в нем видеть поэта грядущей революции. А как не видеть в нем глашатая революции будущего, когда стихи его прямо говорили об этом:

Истинно, не в человеческих силах отвратить ассоциации с грядущими революционными боями, а если говорить точнее, то с Венгерской Коммуной — она мерещилась недругам революции в стихах Петефи.

И вот она — попытка умалить светило. Повременить с зарей.

«Петефи — вообще небольшой художник, — писал поэт-декадент Михай Бабис. — Впечатления отражаются в его поэзии в сыром виде, они меньше, чем это было возможно, переплавляются в горниле души. В языке его мало индивидуальной окраски. — Мы все знаем, насколько ограниченным и мещанским было его мировоззрение. Столь же ограниченны и наивны были его эстетические взгляды...»

Впрочем, все сказанное лишь предпосылка к главному:

«Мы должны разбить иллюзии тех, кто усматривает в Петефи предшественника современных революционных поэтов».

Последнее прямо адресовано Эндре Ади и определено примитивным страхом перед грядущим.

И ответное слово Ади исполнено гнева не столько потому, что он защищает себя, сколько потому, что выступает на защиту великого своего предтечи.

«Мертвые и живые, прожорливые ничтожества, писавшие до сих пор о Петефи, стыдитесь! По-настоящему вы его не любили, никогда! Петефи жил ради нашей эпохи, ради нашего поколения... Этот презираемый молодой человек — Шандор Петефи, этот народный поэт... видел ясней и лучше всех... Мы постараемся защитить его и от его жалких друзей... Нам нужна не романтическая свобода, а та свобода, о которой мечтал Петефи. Кто же здесь, кроме Петефи, был подлинным революционером?»

И вот ответ Ади — он, этот ответ, прямо следует из того, что только что утвердил поэт:

«Венгерские господствующие классы обращались с Петефи бессовестно... Они старались притянуть его к себе, исказить, использовать в своих мелких интересах... Но Петефи не примирился. Петефи не примиряется, Петефи принадлежит революции».

Поэт и гражданин, Эндре Ади прожил жизнь, которая была отнюдь не простой и не легкой. То, что он утвердил в пору своей зрелости, было выстрадано жестоко. Где-то в начале века он уехал в Париж, который ему казался если не обетованной землей свободы, то землей, где дышится много вольнее, чем в Венгрии. Но Ади не нашел на французской земле того, что искал. Его «Парижские письма» отдают горечью раскаяния, неистребимой печалью, разочарования. Впрочем, разочарование дало толчок созидательному чувству: Ади считал, что спасение — в революции. В немалой степени этому способствовал русский 1905 год. Уже одни названия стихов Ади той поры дают представление об их содержании: «Несемся к революции», «К мартовскому солнцу».

Ну, разумеется, Ади был учителем Бела Куна, но никогда прежде духовное единство ученика и учителя не было столь близким, как в годы, последовавшие после русской грозы. Кто мог подумать тогда, что новая русская гроза вызовет к жизни грозу венгерскую и вновь скрестит мятежные тропы ученика и учителя.

Это уже стихи Эндре Ади, стихи, написанные в 1913 году, а следовательно, пророческие — до Венгерской Коммуны было без малого шесть лет.

Мне неизвестно, чтобы Бела Кун когда-либо писал стихи, хотя его возвышенная и в какой-то мере романтическая натура, как мне кажется, приемлет это. Однако, не будучи поэтом, вот как Бела Кун писал о Петефи в одной из своих гимназических работ, разысканных в его родных краях.

«У нас будут еще превосходные труды по истории, но если мы хотим поглубже вникнуть в тайну помыслов и души народа, то нам надо обратиться к национальной поэзии, ибо она выражает это вернее всего и наиболее пластично...

А стало быть, если верно, что венгерская поэзия, по сути дела, история венгерской нации, то верно и другое: что в песнях Петефи совершеннее всего воспроизведен дух, пробужденный событиями освободительной борьбы: в них вернее всего проявляются раздумья и чувства целой эпохи... В представлении Петефи народ не только угнетенный класс, но и великая идея, не только основа будущего общества, но и гарантия идеальной свободы... Петефи от имени народа требовал права для народа. Его воодушевляла не только свобода его отчизны, но и всемирная свобода, которая была самым прекрасным и высоким идеалом, благороднейшей идеей XIX века. Наш материалистический век кинул эту идею на свалку неосуществленных утопий, а Петефи верил в нее, как верили в истину евангелия верующие и мученики».

Юная душа жаждет веры. Быть рабом того, во что не веришь — вряд ли на это способна юная душа. Поэтому так светлы помыслы юного Бела Куна, поэтому так волнуют нас строки его ученического сочинения о поэзии, и ее призвании в жизни человека. Есть в высказываниях Бела Куна нечто такое, что так сильно в юности: непримиримость к половинчатости, бескомпромиссность.

«В душе Петефи бурлил гнев против привилегированных классов, против угнетателей народа, и Петефи с революционной яростью встал на защиту угнетенных... Он догадывался, что нацию спасет не умеренность, а до крайности напряженные усилия. Он презирал даже мысль о том, что можно трусливо прятаться в кусты... И Петефи был прав. Революция побеждает не осторожностью, судьба революции решается теми, кто храбро вступает в бой, только они могут обеспечить ей успех... Кому придет в голову назвать его бедным и несчастным за то, что он рано погиб? Это мы бедные, а он богач!»

Ирина Кун — жена, друг и сподвижник Бела Куна, вспоминает, как дорожил Кун дружбой с Ади, знаками этой дружбы. Скромная квартира молодых Кунов долгое время была украшена лишь одной фотографией: это был портрет Ади с дарственной надписью поэта: «Бела Куну с любовью. Эндре Ади». Бела Кун глубоко почитал Ади-поэта. Он говорил, что Ади превосходит многих современных поэтов и при этом не только венгерских. Недруги Ади говорили о поэте, что он «путаник и безумец». По их словам, его поэзия «отравляла молодежь». Но в глазах Бела Куна все это только возвышало Ади. «Посмотрите, история докажет правоту Ади», — говорил Бела Кун.

Для Бела Куна Ади был поэтом революции, достойным продолжателем революционного начала венгерской поэзии, у истоков которого стоял бессмертный Петефи. И по этой причине поэт был не просто другом Бела Куна, но был в какой-то мере сотоварищем по борьбе за свободную Венгрию. Как известно, поэт скончался в незабываемом для Венгрии девятнадцатом году, когда энтузиазмом народных масс была вызвана к жизни Венгерская коммуна, но поэту не суждено было увидеть красный стяг Коммуны.

«Я застала Ади сидящим в их маленькой, уставленной цветами прихожей, — вспоминала позже художница Ильма Бернат свою последнюю встречу с Ади, происшедшую в ноябре 1918 года. — И спросила его: «Почему у тебя такие испуганные глаза, как у кошки во время грозы? Ведь настала революция, которую ты так ждал. (Ильма Бернат говорит о венгерской буржуазной революции 1918 года.) Ади горестно скривил губы: «Это не та революция, — сказал он. — Уже едут домой из России венгерские солдаты, и Бела Кун тайком посылает в их солдатских башмаках и брошюры и настоящую революцию: вот когда вернется домой Бела Кун с товарищами — а этого уже не долго ждать, — тогда и будет настоящая революция».

А двумя месяцами позже пришла весть о кончине поэта. Ирина Кун, жена и товарищ Куна, свидетельствует, как потрясен был Бела Кун. И, наверно, великий смысл был в тот момент в стихах Ади, которые прочел, не скрывая слез, Бела Кун:

— Решимся и дерзнем! — сказал в тот раз Бела Кун и точно предрек поворот событий, которым суждено было дать толчок революции — ведь это было едва ли не в канун Коммуны.

Когда читаешь о жизни Бела Куна, создается впечатление, что это был человек отнюдь не робкого десятка. Ну, хотя бы этот случай, когда в ответ на звонок в редакцию «Сабадшага» и откровенные угрозы о расправе, Бела Кун вышел из редакции, вооружившись палкой, а когда враги открыли огонь, увы, мог пустить в дело только эту палку, однако обратил недругов в бегство. Это был человек, понимавший, что политику не делают в белых перчатках и могут быть обстоятельства, когда нелишней может быть и обычная палка.

Иным было впечатление, когда Бела Кун выступал в качестве первого дипломата Коммуны. Прочтите его депеши Вильсону и Клемансо — в них и изощренность формы, и аристократизм мысли.

Надо сказать, что дипломатическая хроника Коммуны пестрит событиями, которые отнюдь не способствовали миролюбию комиссара по иностранным делам. Ну, конечно же, характер деятельности Наркоминдела Коммуны в эти 133 страдных дня был несколько необычным для дипломатии, как ее принято представлять. В Будапеште был дипломатический корпус, но он напоминал дипкорпус, оставшийся в Петрограде после Октября, в надежде на поражение революции. Впрочем, как это было в России, дипломаты достаточно энергично действовали, чтобы революция потерпела крах. В интервью корреспонденту «Либерейтор» Бела Кун рассказал, как себя показал дипломатический корпус в дни Коммуны. Собственно, профессиональные дипломаты ушли в тень, и их место заняли военные: все эти Романелли, Фримены и Гуверы были заняты в сущности разведкой и подготовкой заговора против Коммуны. Действия военных направлял и корректировал адмирал Троубридж, личный друг другого адмирала, венгерского, — мы говорим о Хорти. Где-то здесь велся главный подкоп под республику, где-то здесь был эпицентр будущего взрыва.

А как Бела Кун?

Выдержка, сочетаемая с корректностью и твердостью тона, была стилем наркома иностранных дел, интеллигентность, истинная интеллигентность была обязательным качеством министров рабоче-крестьянского правительства. Если бы взглянуть со стороны, как подчеркнуто предупредителен и доброжелателен был нарком, принимавший в эти дни иностранных дипломатов, можно было подумать, что он находится в приятном неведении, ну, хотя бы насчет того, например, что, возвратившись через каких-нибудь тридцать минут в посольский особняк, дипломат воспроизведет беседу с Бела Куном гонцу Хорти. На самом деле Бела Кун, конечно, знал это, но принятый им тон был и нормой поведения, и замыслом.

Истинная демократия предполагает гласность. Новая русская дипломатия начала с того, что опубликовала царские тайные договоры. Наркоминдел Коммуны многие начинания республики делал достоянием мирового общественного мнения. Республика аккредитовала корреспондентов зарубежной прессы. С ними разговаривал сам Бела Кун. В жизни Коммуны не было проблемы, которая бы не возникала в этих беседах.

Ну, вот хотя бы беседа с корреспондентом голландской «Фатерланд».

Вопрос. Как случилось, что венгерская революция обошлась без кровопролития?

Ответ. Мирный характер нашей революции объясняется тем, что венгерская буржуазия оказалась чрезвычайно обессиленной войной и поэтому не сумела оказать сопротивление, а венгерский пролетариат, наоборот, окреп за это время.

Вопрос. Чем объяснить, что в России все произошло иначе и переворот сопровождался большим кровопролитием?

Ответ. И в России первый этап революции протекал мирно. Впоследствии же, когда буржуазия сумела в силу различных причин организоваться и стала применять так называемый белый террор, большевистское правительство оказалось вынужденным также прибегнуть к насилию.

Или беседа с корреспондентом австрийской «Нойес винер журнал» — в ней все та же мысль, что в предыдущей беседе: стремление защитить национальные интересы Венгрии и одновременно выполнить интернациональный долг.

Вопрос. Как будут в дальнейшем развиваться отношения Венгрии с Германией и Австрией?

Ответ. Мы хотим возможно лучших отношений с обоими государствами. Это мое заявление касается всех аспектов отношений.

Вопрос. Окажете ли Вы помощь голодающим массам венского пролетариата?

Ответ. Мы дадим венским пролетариям все, что имеем... Они могут нам поверить, что свою солидарность мы постараемся выразить не только словами, но и делами.

Вопрос. Сохранит ли Венгрия в изменившихся условиях свои торговые связи с заграницей?

Ответ. По нашему мнению, внутренние преобразования не должны влиять на наши торгово-политические отношения с заграницей. Разумеется, мы выполним свои обязательства в этом отношении, хотя, быть может, станем искать некоторые новые пути их осуществления.

Читатель заметил: ответы предельно лаконичны, ясны, емки. В них внешняя политика Коммуны выражена и четко, и доступно. Ни единое слово не вызовет возражения тех, кто сотворил Коммуну и зовет ее своей. Каждое слово комиссара гражданин Коммуны готов скрепить своей подписью.

Необыкновенно хороша беседа Бела Куна с корреспондентом германской «Гамбург фремденблатт».

Вопрос. На каких бы условиях Венгерская советская республика заключила мир с Антантой?

Ответ. Мы не находимся в состоянии войны с Антантой. Если же Антанта захотела бы заключить с нами мир с помощью меча, как это сделал, например, генерал Гофман в Брест-Литовске... то тогда война, которая последует за этим, не будет похожа на прежние войны. Это будет борьба угнетенных против угнетателей, такая же, как освободительная борьба североамериканских Соединенных Штатов, когда весь народ с оружием в руках поднялся против англичан, которые хотели превратить эту страну в колонию.

И последний вопрос, который как будто бы имеет косвенное отношение к прерогативам первого дипломата Коммуны, а на самом деле определяет самую суть этих прерогатив.

Вопрос. Сохранится ли свобода личности при новом общественном строе?

Ответ. Свобода личности будет на деле обеспечена лишь при новом общественном строе. Капиталистический строй не представляет никаких возможностей для свободного проявления личности. Для каждого марксиста очевидно, что капиталистический строй, который вначале как в общественной, так и производственной сфере, способствовал личному преуспеванию, в настоящее время стал препятствием не только для личности, но и для производства. При новом общественном строе не будет места лишь одной свободе — свободе эксплуатации, свободе эксплуатации человека человеком. Буржуазная демократия была необъявленной диктатурой буржуазии, а диктатура пролетариата есть не что иное, как подлинная и честная демократия пролетариата.

Когда читаешь Бела Куна, все время ловишь себя на мысли: у него глубина мысли сочетается с точностью формулировок.

«Только тот превращает самокритику в самобичевание, кто видит не ошибки пролетарской диктатуры, а считает ошибкой самую диктатуру».

«На деле поражение было вызвано не тем, что пролетариат якобы изменил своим вождям, а тем, что он изменил своим интересам».

«А сейчас хотят задушить даже свободу печати... Если кому-нибудь дали по морде, единственное, что он сможет сделать в ответ, послать обидчику визитную карточку».

Любопытны воспоминания тех, кто наблюдал Куна в дни Коммуны на посту наркоминдела. Наверное, воспоминания иностранцев здесь обладают своими преимуществами. Корреспонденту голландской «Фатерланд», который решил сопроводить текст беседы с Бела Куном своеобразным литературным портретом народного комиссара, нельзя отказать в искренности.

«Я должен сознаться, что ожидал увидеть свирепого, неистового человека, в полном вооружении, окруженного красными телохранителями, и был очень приятно поражен интеллигентной наружностью революционного комиссара. Бела Кун принял меня в скромно обставленной, напоминающей кабинет ученого комнате, хотя эта комната находится во дворце бывшего эрцгерцога — теперешнем «венгерском кремле»... Бела Кун до такой степени похудел и изменился, что приятель мой, не видевший его всего два месяца, не узнал его сразу. Не желая злоупотреблять любезностью Бела Куна, я задавал ему краткие вопросы... Бела Кун произвел на меня впечатление, быть может, мечтателя, но безусловно честного и преданного пролетариату человека».

Конечно же, если говорить об интеллекте Бела Куна, то главное состоит в том, что он, выражаясь словами Ференца Мюнниха, был наиболее подготовленным марксистски руководителем Венгерской советской республики. Именно это позволило ему стать революционером-коммунистом, руководителем народных масс, а когда Коммуна потерпела поражение, в течение многих лет с честностью революционера и привередливостью теоретика-ученого стараться найти причины неуспеха, при этом видеть собственные ошибки, трижды не щадить себя. Марксова теория обогатила его опыт и на посту комиссара по иностранным делам. Как ни коротка была его деятельность здесь, его труд был полезен Коммуне: кольцо блокады, в которое пытались заковать Коммуну враги, разрубалось и силами дипломатии Коммуны... Но было в нем нечто такое, что сообщило сыну сельского писаря качества интеллигента и пригодилось на посту комиссара по иностранным делам. Откуда это у Куна? Наверное, однозначный ответ был бы здесь неверен. Поэтому пусть наша мысль явится лишь одним из слагаемых ответа: как это имело место многократ с венграми, пришедшими в революцию, их наставляла на избранном пути бессмертная лира больших поэтов...

...Вот я смотрю на осеннее небо Чепеля, и в тишине, которая здесь так чутка, мне слышатся голоса:

— Чепель вызывает Москву. У аппарата Бела Кун!

— Говорит Москва. У аппарата Чичерин...

Ничто не может победить этих голосов, вечно живых.