Не знаю, бывал ли Чичерин на Дворцовой прежде. Думаю, что бывал. Известно, что Георгий Васильевич писал историю российского министерства иностранных дел. Наверно, он это делал не только по материалам архива, сотрудником которого он был в ту пору. Важны были свидетельства старых дипломатов, а их пристанищем оставалась Дворцовая. К тому же архив был своеобразным филиалом министерства — оперативные департаменты широко пользовались фондами архива. Следовательно, Чичерин на Дворцовой бывал и, как мне кажется, часто. Но когда снежным январем 1918 года он появился на Дворцовой вновь, он мог ее и не узнать. Над парадной дверью колоколом било и вызванивало отвердевшее на морозе полотнище: «Мир — народам». Вместо швейцара, облаченного в негасимый пламень ливрейного золота, стоял кронштадтец — установленный тут же «максим» был точно дан кронштадтцу в дополнение к маузеру, что висел у матроса на боку.
Заманчиво было заглянуть в зеркальный зал, в голубую и терракотовую гостиные, но Чичерин минул их. Комната, в которой отныне предстояло ему обосноваться, прежде была комнатой досье второго департамента. В ней не было ни обрамленных тяжелым багетом зеркал, ни затейливой лепнины. Единственной ее достопримечательностью был фаянсовый рукомойник да печь-буржуйка — ее труба была выведена в форточку. Но Георгию Васильевичу комната эта пришлась по душе — в ней было тепло и достаточно просторно — последнее имело значение, если учесть, что комната с фаянсовым рукомойником была в доме едва ли не самой людной. Впрочем, людной она становилась лишь тогда, когда на Дворцовую приезжал из Смольного Георгий Васильевич — в Смольном, в двух шагах от кабинета Владимира Ильича у Наркоминдела был своеобразный филиал.
Итак, на Дворцовую приезжал Чичерин, и желтое петроградское электричество заполняло три окна чичеринского обиталища. Приходил Николай Григорьевич Маркин, матрос-шифровальщик из Кронштадта, работающий в Наркоминделе над расшифровкой тайнописи дипломатии царской. Самоучка, чьи университеты закончились церковноприходской школой в родном селе Маркина Русский Сыромяс на Волге, Николай Григорьевич, когда того потребовала революция, сумел проникнуть в тайную тайных Дворцовой, 6, вызвав изумление профессиональных дипломатов.
Являлась Коллонтай и, положив громоздкий, не по росту портфель и освободившись от беличьей шубки, а заодно от такой же беличьей муфты и оставшись в шапочке, сшитой «корабликом», долго дула на маленькие свои кулачки, осторожно поднося их к раскаленной печке. Через дорогу от Наркоминдела, на Мойке, находился приют для детей, чьи отцы погибли на войне, и Коллонтай в качестве наркома государственного призрения была там.
Приоткрывалась дверь, и слышалась разноголосица английской речи. Чичерин улыбался: «Плиз, камин френдс!.. Пожалуйста, входите, друзья!» Ему были симпатичны американцы, их общительность и моторность. Кстати, если приглашать их, надо приглашать всех — поодиночке они не ходят: и молодого социалиста Джона Рида, поэта, философа, неутомимого газетного пилигрима, дороги которого легли отнюдь не по самым спокойным местам земли: была восставшая Мексика, есть фронтовая Европа и революционная Россия. Да, молодого Рида, а заодно его друзей, среди которых такой же пилигрим Альберт Рис Вильямс, сын проповедника и сам в какой-то мере проповедник, впрочем, справедливости ради следует сказать, что проповеди учения христова Вильямс предпочел иную проповедь — он не теряет надежды вернуться в Штаты со своеобразными проповедями-лекциями о новой России. А рядом с Ридом и Вильямсом полковник Раймонд Робинс, по статусу своему представитель американского Красного креста, на самом деле душа смятенная, пытливая, неравнодушная к тому новому, что народилось в России: по корням своим, по происхождению Робинс рабочий, да и сам в свое время был рудокопом. Статус Робинса в Петрограде — представитель Красного креста — ставит его едва ли не в один ряд с дипломатами, но в отличие от дипломатов, бойкотирующих чичеринский департамент, он здесь гость постоянный. Но именно гость, не больше. Вместе с тем Рид и Вильямс здесь хозяева. Они представляют новый отдел чичеринского ведомства: «группу пропаганды». У группы функции более чем деликатные, если взглянуть на них, например, с Фурштадтской, где находится посольство США: Рид и Вильямс пишут листовки, которые распространяются в войсках Антанты, высадившихся на Русском Севере.
Знал ли Чичерин, что полутора-двумя месяцами позже Дворцовая, 6 перекочует в Москву, в «Метрополь», а еще позже на московский Кузнецкий мост, и новая резиденция Чичерина станет доброй пристанью тех, кто нередко бывал у Георгия Васильевича в Питере: и Рида, и Риса Вильямса, и Луизы Брайант. И не только их, но Майнора, Вэра, Джерома Дэвиса, а может быть, даже Стеффенса и Уэллса во время их не столь уж продолжительного визита в Москву, то есть по существу всех, кого читателю суждено встретить на страницах наших записей. Однако если даже не все они были у Чичерина, они принадлежали к миру, с которым от имени правительства Советов и Ленина разговаривал народный комиссар.
...За полночь Чичерин выходит из Наркоминдела. Смольный обещал прислать совнаркомовский «деланэ», но еще в полдень автомобиль повез Подвойского в Гатчину на митинг уходящих на фронт и не вернулся. Видно, ненароком заглох мотор или на пути встали сугробы. Поэтому «деланэ» для Чичерина отменяется — надо добираться на своих. Да, проблема ли это?.. Как ни силен встречный ветер на невской набережной, идти можно. Да впервой ли Георгию Васильевичу? Поднял воротник и пошагал... Вдоль невского борта до Литейного моста, а там можно забирать вправо.
Значит, пришла депеша от Воровского? Одна депеша. Пока что одна... Что же получается? Иностранное ведомство великой революции и одна посольская депеша?.. Да не в осаде ли революция?.. Ополчились злые силы! Все, сколько набралось их на неоглядных просторах земли. Одна депеша, а следовательно, одно признание?.. Оказывается, признания нет. Вот они парадоксы нынешней нелегкой поры: народы приветствуют русскую революцию, а правительства взяли ее в штыки. Нет, не в переносном смысле этого слова — в буквальном. Есть неодолимая логика в первосути признания: уважение на стороне силы. Уважение и признание. Признание придет по мере того, как революция будет набирать силы... Все флаги явятся к нам. Все, сколько их есть на земле...
А на Неве крепчает ветер и все круче сухие вихры снега на наледи, а вдоль невского борта, подняв воротник и точно закутавшись в снежную полумглу и непогодь, шагает человек в островерхой шапке... Мимо Зимнего, мимо его загашенных окон, мимо приневских дворцов, отданных под общежитие библиотекарям, мимо посольских особняков англичан, французов, японцев, выстроившихся, как по ранжиру, вдоль Невы... Не близок путь до Смольного — все успеешь обдумать. И беседы с английскими социалистами, с которыми не разлучила, а свела Брикстонпризн, лондонская тюрьма, в сумрачных застенках которой Чичерин просидел семь страдных месяцев. И нелегкое возвращение в Россию, вначале через море, где встреча с германскими подлодками отнюдь не исключалась, а потом сложными скандинавскими путями... И наконец, приезд в Россию, и жестокие баталии с немцами, и натиск Антанты, которая хотела бить немцев русскими руками, и нелегкое единоборство с дипкорпусом, который все больше становился своеобразным троянским конем, заброшенным в расположение революционных сил. Не близок путь к Смольному и нелегки думы человека, идущего сейчас вдоль невской набережной. Нелегки думы, хотя есть у них, у этих дум, и своя отрада: люди, что отовсюду потянулись к русскому Октябрю, много честных сердец, честных... Собственно, в этом суть того, что явил сегодня минувший день — мир русской нови, мир Чичерина...
Хочу думать, что подлинный день Чичерина на Дворцовой, 6 был таким или в какой-то мере таким. И самым характерным для этого дня был тот круг людей, который образовался с легкой руки Георгия Васильевича, — этим людям суждено было сделать много доброго для новой России именно в сфере внешних дел. Работая на революционную Россию, эти люди обнаружили себя, свои недюжинные данные. В этой связи благодарно взглянуть на этих людей попристальнее, а заодно рассмотреть, что есть мир их интересов, мир Чичерина. Но, может быть, есть резон начать этот ряд имен с Чичерина?
Есть целая плеяда ветеранов революции, которая воспринимается нами как бы через Ленина. Истинно рядом с именем такого человека стоит нечто такое, что сказал о нем Ленин.
«Чичерин — работник великолепный, добросовестнейший, умный, знающий. Таких людей надо ценить. Что его слабость — недостаток «командирства», это не беда. Мало ли людей с обратной слабостью на свете».
Чичерин — одна из тех фигур, к которой у нас приковано пристальное и, так мне кажется, непроходящее внимание. Как ни значительны уже опубликованные работы, посвященные Чичерину, многие стороны деятельности великого дипломата ждут своих исследователей. Благодарна тема: Ленин и Чичерин. Среди тех, кого мы зовем дипломатами ленинской школы, первым был Чичерин. Все годы, пока Ленин стоял у штурвала Советского государства, рядом с ним на правах комиссара по иностранным делам был Чичерин. Он был помощником и сподвижником Владимира Ильича по осуществлению таких крупных свершений советской дипломатии, как Брест и Генуя.
Годы работы Чичерина на посту наркоминдела показали, что Ленин был прав в своем выборе. Много доброго для Советской страны сделал наркоминдел Чичерин. Все, кто помнит эти годы, согласятся со мной: Чичерин был одним из тех наркомов, которые были особенно популярны в народе. И особое, неповторимое настроение охватывает тебя, когда твоя скромная тропа, идущая по белу свету, тропа исследования, тропа писательского поиска вдруг пересечется с дорогой, которой некогда прошел Чичерин...
В самом деле, что представлял собой Чичерин и какое отношение черты его личности могли иметь ко всему тому, что было и должно было стать сутью внешней политики Советской страны?
Известно, что Георгий Васильевич происходит из русской стародворянской семьи.
Среди его предков были государственные мужи, военачальники, дипломаты. Его дядя, Б. Н. Чичерин, ректор Московского университета и московский городской голова, известный историк и философ, автор многотомных воспоминаний, полный текст которых все еще в рукописи. Отец Георгия Васильевича — видный дипломат, друг и сподвижник А. М. Горчакова, канцлера и лицейского товарища Пушкина, к которому поэт обратил многие из своих стихов. «Говорят, Россия сердится. Нет, Россия не сердится, она собирается с силами» — это афоризм Горчакова, выражающий решимость канцлера вернуть права России на Черное море.
Для отношений, которые существовали между Горчаковым и семьей Чичериных, характерен такой факт. Б. Н. Чичерин, несмотря на кажущуюся строптивость в отношениях с царствующей фамилией, был всего лишь противником российских форм самовластия, как, впрочем, к этому склонялся и канцлер Горчаков. Однако, опасаясь прослыть вольнодумцем, лукавый Горчаков критиковал существующие порядки, вызвав поток писем Б. Н. Чичерина царю. Делалось это так: Горчаков приглашал к себе Василия Николаевича Чичерина, отца Георгия Васильевича, и сообщал ему, каким должно быть следующее письмо Бориса Николаевича брату. Василий Николаевич понимал несколько деликатно поручение канцлера, но выполнял его не без воодушевления, полагая, что способствует установлению в России более прогрессивного образа правления. Василий Николаевич передавал пожелание канцлера брату, и вскоре следующее письмо приходило, истинным автором которого был Горчаков, хотя под письмом и стояло имя старшего из братьев Чичериных. Затем Горчаков нес письмо Бориса Николаевича царю, разумеется, и вида не подавая, что истинным автором чичеринского письма является он, Горчаков, — канцлер считал, что таким образом сумеет склонить царя к точке зрения, близкой горчаковской.
Как известно, семья Георгия Васильевича была известна в России широким кругом своих интересов. Как свидетельствуют современники, знавшие эту семью, дипломаты здесь задавали тон. Нет, не только потому, что дипломатом был отец Георгия Васильевича Василий Николаевич. Профессия дипломатов была преемственной и в родословной матери Георгия Васильевича. Может быть, поэтому вся система домашнего образования строилась в расчете на то, что Георгий Васильевич пойдет на службу в иностранное ведомство. В этой связи изучение языков, например, было подчинено особой системе и осуществлялось с завидной последовательностью и тщательностью. В перспективе того, что Георгий пойдет по посольской части, выбирался и соответствующий факультет университета: историко-филологический со все более узкой специализацией по истории внешнеполитических отношений России.
Завершив образование и определившись на работу в министерство иностранных дел, Георгий Васильевич избрал для начала работу в архиве министерства. Те почти семь лет, которые он проработал в архиве, были отданы работе над двумя трудами: краткому очерку истории министерства и очерку, посвященному жизни и творчеству А. М. Горчакова. Работа в архиве дала возможность Георгию Васильевичу по существу продолжить свое историческое образование, обратив внимание на историю дипломатии девятнадцатого века. Особенно увлекла его работа над дипломатическими текстами — тексты эти как бы аккумулировали колорит времени, сохранив его для потомков. Внимание к документу, желание всегда иметь его под рукой, стремление подчинить его интересам дипломатической практики, то есть все то, что так было свойственно позже работе наркома Чичерина, впервые было познано юношей Чичериным в недрах архива.
Мы сказали, что работа в архиве дала возможность Георгию Васильевичу по существу продолжить свое историческое образование, обратив внимание на дипломатическую историю России прошлого века. И не только на историю как таковую, но и на историю международного права, как она проистекала из фактов дипломатической истории. Предметом особого внимания Чичерина стала знаменитая горчаковская акция, которая восстановила права России в Черном море.
Наверное, будущий биограф Чичерина исследует в деталях систему аргументации, к которой обращался дипломат, отстаивая интересы Советской республики, — в дипломатическом творчестве Георгия Васильевича это едва ли не самая увлекательная глава. Особый интерес представляют, например, Генуя — здесь сумма доводов, призванная обосновать позицию Советской стороны, формировалась при ближайшем участии Владимира Ильича. То, что было известно советской стороне о позиции противной стороны, свидетельствовало: Антанта готовится дать бой Советской России по вопросу о долгах. Документ, который готовили дипломаты Антанты, включал в себя признание всех категорий долгов, возврат иностранным владельцам фабрик и заводов, отмена особых прав государства на внешнюю торговлю и т. д. В этом сказалась политика деспотии Антанты, политика диктата, в сущности политика одной системы собственности, не имеющая ничего общего с принципом сосуществования. Заключив Рапалльский договор, советская дипломатия показала всему миру, как она понимает принцип сосуществования. Это был договор, учитывающий взаимные интересы, он опирался на «действительное равноправие двух систем собственности» (Ленин), что в данном случае важно. Система аргументации, как она была разработана советской делегацией, выдержала в Генуе испытания наижестокие — в главе «Чичерин идет по Генуе» — подробный рассказ об этом.
Чичерин говорил, что он «страстно любил историю» и «жадно впитывал разнообразные научные впечатления». О литературе по крайней мере здесь ни слова. И тем не менее Георгий Васильевич любил и великолепно знал литературу, виртуозно владея ее текстами, соотнося их с задачами дипломатической практики. Когда Советское правительство запросило агреман на назначение Войкова послом в Польшу, согласие было дано не сразу. Скшиньский, тогдашний министр иностранных дел Польши, объяснил задержку тем, что, как стало известно полякам, Войков имел отношение к суду над Романовыми и чуть ли не к исполнению приговора над бывшим царем. Но не в этом главное. «Я, — писал Чичерин, — не помню момента в истории борьбы польского народа против угнетения царизмом, когда борьба против последнего не выдвигалась бы как общее дело освободительного движения Польши и России. Нет, конечно, польского гражданина, который бы не помнил о тех ярких и глубоко прочувственных стихах, в которых Адам Мицкевич вспоминает о своем близком общении с Пушкиным и между прочим о том, как он, покрываясь с ним одним плащом, стоял перед статуей Петра Великого». Отметив, что Адам Мицкевич был вполне солидарен со стихами Пушкина о самовластительном злодее и вспомнив антимонархическую драму Юлиуса Словацкого «Кордиан», Чичерин заключает: «Сотни и тысячи борцов за свободу польского народа, погибшие в течение столетия на царских виселицах и в сибирских тюрьмах, иначе бы отнеслись к факту уничтожения династии Романовых, чем это можно было бы заключить из Ваших сообщений».
Очень хочется пройти по питерским и московским тропам Чичерина, разумеется, и старым, проторенным в годы юности, а потом в пору работы в архиве министерства иностранных дел, но больше поздним, когда он вернулся из Лондона и возглавил Наркоминдел. Любопытный факт: приехав в январе в Россию, Чичерин в течение полугода был назначен вначале помощником наркома, потом заместителем, а в мае — наркомом.
Старые наркоминдельцы рассказывают: когда правительство переехало в Москву, Наркоминдел поселился в тарасовском особняке на Спиридоновке. В том, что был выбран этот особняк, в какой-то мере сказался вкус Чичерина. Как бы в пику декадентам И. В. Жолтовский построил этот особняк, используя архитектурные мотивы итальянского Возрождения. Тот, кто бывал в особняке, помнит его высокие залы с большими просветами и праздничной колоннадой. По неписаному правилу, заведенному с первых дней революции, Чичерин работал ночами. Однако время от времени тишина большого дома нарушалась: Чичерин являлся в зал, выходящий своими просветами на Спиридоновку, и садился за рояль. И все те, кого поздний час заставал за работой, стекались в большой зал послушать наркома. Как свидетельствуют наркоминдельские старожилы, Чичерин играл великолепно, с настроением и истинным артистизмом.
Но тарасовский особняк был сравнительно далеко от Кремля, что создавало те же неудобства, что и в Питере. Поэтому Наркоминдел перебрался в «Метрополь», обжив его периферийный подъезд, смежный с китайгородской стеной. Если учитывать, что в ту пору служебный вход в Совнарком и к Ленину был через Троицкие ворота, то на дорогу от «Метрополя» к Кремлю требовалось не больше десяти минут.
Алексей Владимирович Чичерин, известный литературовед, профессор Львовского университета, доводящийся Георгию Васильевичу племянником и хорошо знающий тамбовскую усадьбу Чичериных, в письмах, которые я от него получил, делится мыслью об устройстве музея Георгия Васильевича в Карауле. Большая чичеринская дата, недавно отмеченная нашей общественностью, дала толчок этой идее: музей в Карауле создается.
Всем известно имя Чичерина, но свидетельств о Чичерине-человеке сохранилось до обидного мало, настолько мало, что, разыскав, например, малоизвестные воспоминания немецкого дипломата Ф. Гельфериха, который был преемником Мирбаха на посту посла Германии в Москве в тревожное лето 1918 года, я был несказанно рад, когда обнаружил там такой пассаж о Чичерине:
«Первый визит я нанес народному комиссару по внешним делам Чичерину, помещавшемуся в гостинице «Метрополь» на Театральной площади. Следуя настоянию моих сотрудников, я отправился к нему без предупреждения и не в посольском автомобиле, а на извозчике. Через несколько минут лошадь расковалась. В сопровождении доктора Рицлера я прошел пешком неузнанным и незамеченным по опасному городу... Чичерин, на вид хмурый и встревоженный, ученый с умными и печальными глазами, тотчас заговорил о своих заботах, касающихся Баку...»
Как ни лаконичны эти воспоминания, характерным является вот это определение: «...ученый с умными и печальными глазами». По-моему, здесь уже есть нечто такое, что помогает если не воссоздать образ человека, то по крайней мере отвергнуть все, что этому образу чуждо.
Наверное, это удел всех, чьи герои все еще живут в памяти твоих современников. Едва книга вышла, начинают приходить письма воспоминания: «Быть может, вам интересно: я знал Чичерина...» И возникают новые подробности, нередко примечательные. Даже в письмах, содержание которых невелико, обязательно присутствуют детали ценные.
Не забыть письма, которое мне прислал Алексей Владимирович Чичерин. Была в этом письме свойственная автору точность видения. Помню, Алексей Владимирович подробно разобрал, как в «Дипломатах» описан дом Бориса Николаевича Чичерина в Карауле. Я в Карауле не был и писал дом, руководствуясь воспоминаниями Бориса Николаевича. Видно, в описании этого дома я очень понадеялся на свое восприятие чичеринской усадьбы, подсказанное книгой, и несколько сместил детали. Потом уже, повстречав Алексея Владимировича, я попросил его графически изобразить план дома и в соответствии с этим планом срочно осуществил реставрационные работы.
Вот мы часто говорим, читая произведение историческое: «Нет, это не его слова, он бы так не сказал». Однако, чтобы так утверждать, надо очень точно видеть героя, при этом видеть не того, кого ты создал воображением своим, а подлинного. Иначе говоря, нужен камертон, по которому ты настраиваешь свой более чем капризный инструмент, а это задача, наверно, трудная. Вот жил Чичерин. Кто помнит, как он здоровался с иностранными послами, как вступал с ними в спор, в какой мере темпераментен был в этом споре, каким образом говорил послу «нет». Время было жестокое, и, так мне кажется, «нет» произносилось чаще, чем в обычные времена... Наверное, даже те, кто знал Чичерина близко, может и не ответить на всю серию этих нелегких вопросов, но дать представление о том, что было атмосферой чичеринского быта, может.
Алексей Владимирович, например, воссоздал облик Чичерина, каким тот предстал перед ним где-то в начале двадцатых годов: кабинет Чичерина со своеобразным транспарантом, который этот кабинет украшал («Республика Советов заинтересована в мире» — гласил транспарант, которым был перепоясан кабинет), затрапезную московскую гостиницу, в которой жил Чичерин в ту пору... В описании чичеринской жизни, как ее видели современники наркома, подчас присутствовала «некая чудаченка». Мне кажется: черта эта будет выглядеть отнюдь не столь необычно, если взглянуть на нее из самой той поры. То, что кажется нам свойством характера, было подчас определено своеобразием быта революции. Что говорить, нужна немалая фантазия, чтобы представить себе, сколь аскетичен был образ жизни этих людей и в этом, наверно, не их вина — необычен был сам быт эпохи.
Из той подлинно легендарной поры в истории Наркоминдела, когда комиссариат со Спиридоновки переехал к китайгородской стене, разместившись в периферийных, примыкающих к Китай-городу подъездах «Метрополя», до нас дошли прелюбопытные воспоминания, но их обидно мало. Поэтому так ценно каждое новое свидетельство.
Я получил, как мне кажется, содержательное письмо от старого наркоминдельца Якова Марковича Дворкина, работавшего в отделе дипломатической связи комиссариата. Мне хотелось бы обратить внимание на те места письма, где речь идет о Чичерине.
«В дни отправки диппочты (а это происходило 3—4 раза в неделю), он спускался на первый этаж в помещение отдела дипкурьеров и очень вежливо, почти просительно, обращался ко мне или другим работникам отдела с просьбой показать ему написанные его рукой личные письма, вложенные в маленькие синие, из шершавой бумаги конверты, на которых фамилия адресата также была написана его рукой, а в левом нижнем углу конверта он обычно писал: Гео. Чич.
...Помню его коричневый из грубого твида, старенький, давно не утюженный костюм, бумажный, бежевого цвета, обмотанный вокруг шеи шарф, концы которого высовывались из-под пиджака. На его изнуренном, бледно-желтом, всегда озабоченном хмуром лице редко можно было заметить улыбку.
Георгия Васильевича мне случалось видеть во время ночного вызова, видеть его скромный кабинет, заваленный стопками иностранных газет и журналов, через которые ему приходилось буквально перешагивать.
Жил он в небольшой комнатушке, смежной с рабочей комнатой, которую кабинетом можно было назвать лишь условно. В течение ряда лет его обслуживала старенькая женщина, главная задача которой состояла в разогревании чая. От продуктовых посылочек, которые ему направляли некоторые руководители полпредств и торгпредств, он решительно отказывался в пользу своих секретарей или рабочих отдела дипкурьеров. В обращении к своим сотрудникам был неизменно вежлив, говорил обычно тихим, с некоторой хрипотцой голосом, а в редкие моменты раздражения его голос звучал фальцетом. Ходил он медленно, слегка сгорбившись, покачиваясь из стороны в сторону, походкой уставшего человека».
Не часто в письме, даже написанном по поводу прочитанной книги, говорится о том, как звучал действительно голос человека, образ которого ты пытался воссоздать — тем ценнее для тебя это письмо. А вообще, если даже письмо не содержит прямого спора, полезно сопоставить восприятие читателя с твоим восприятием и на какой-то вершок приблизиться к искомой сути.