На мгновение Мешнер думает, что снова находится на орбитальной станции, и, учитывая кошмарную атмосферу повсюду, он действительно не хочет переживать ту встречу, которая положила начало этой катастрофе. Но когда он пытается вспомнить, что именно произошло, всё начинает распадаться, замедляться, и он чувствует, как этот безликий преследователь настигает его, а память становится якорем, останавливающим его.

И, кроме того, это совсем другое место. Похоже, как будто их объединяет общая эстетика, но это не те же самые комнаты, не та же планировка, и всё это… незакончено. Он видит нечто вроде живой схемы, концепт-арта, виртуального плана архитектора. Изогнутые комнаты, предназначенные для вращательной гравитации, коридоры, уходящие вдаль и вверх, переборки и секции, модульные компоненты, но всё это нарисовано так, как будто точное расположение линий и углов создаётся уже после того, как что-то было неточно восстановлено из памяти.

Иногда отсутствие памяти может быть благословением. Вероятно, он не хочет знать, где он находится. Он поворачивается к женщине, которая с ним. Это не Ланте, но лицо, которое он узнаёт. Долгое время имя не приходит в голову, оно потеряно вместе со всеми остальными воспоминаниями. Он позволяет себе немного замедлиться, сокращает расстояние между собой и монстром, который преследует его, чтобы он мог сказать: Керн.

Аврана Керн сделала всё, что могла. В ней была заложена информация о том, что она знала и через что она прошла, чтобы достичь этой точки. Только когда она обращается к этим воспоминаниям, она понимает, как мало она на самом деле помнит о тех давно минувших днях. Она сбросила ненужный груз, как змея сбрасывает кожу, или он был стёрт в процессе бесчисленных трансформаций: от женщины к киборгу, к искусственному интеллекту, к гибридной кибернетической системе, сведённой к этому фрагменту, который должен был быть имплантирован в «Лайтфут», а затем снова разрушен во время нападения и крушения. Но у неё есть только это, и эти воспоминания больше соответствуют тому, как она чувствует, что должна была выглядеть терраформирующая станция Брин 2, чем то, как она выглядела на самом деле.

— Не пытайся слишком много вспомнить, — говорит она Мешнеру. — Просто слушай меня. И тогда он действительно слушает её, отчаянно ждёт ответов, но у неё нет ничего, чтобы ему сказать. Тишина повисла между ними, пока он не нарушил её, заявив:

— На меня напали.

Её виртуальная личность может только кивнуть, в то время как механизмы внутри неё работают, пытаясь найти способ взаимодействовать с ним, теперь, когда она изолировала его от всего остального.

Она видит, как он всё больше думает, и это проблема, потому что мысли Мешнера — это сеть корней, ведущая в тёмное и испорченное место. В то же время, без его мыслей, какой смысл пытаться его спасти? Мысли делают человека. Она изо всех сил пытается создать барьеры, которые ограничивают его когнитивные ресурсы, чувствуя присутствие чего-то другого, ощупывающего границы, как волк у входа в пещеру её палеолитических предков.

— Это… имплантат, — говорит Мешнер. Она испытывает странную гордость, что он так быстро разобрался в этом, используя свои ограниченные возможности. — Всё, что я испытываю, — это результат работы имплантата. Он, должно быть, неисправен.

— Он функционирует далеко за пределами своей предполагаемой мощности. Вы и Фабиан хорошо поработали над его созданием. И Керн чувствует, что хочет ударить себя, потому что упоминание о его сотрудничестве с порциидом только спровоцирует больше путей памяти, которые лучше бы оставить в тишине.

— Мой разум не работает должным образом. В его растерянном тоне сквозит настоящая боль. В конце концов, Мешнер — существо интеллекта. Если отнять у него разум, что ему останется? — Почему ты здесь, Аврана?

— Я вытащила тебя. — Технически это правда, в строгом смысле этого слова, для определённого значения слова «ты».

— Вытащила… изнутри имплантата? Я заперт внутри имплантата. Что-то пошло не так, я не могу вернуться в своё тело. Его голос слегка дрожит. — Так что за мной гонится? Я чувствую это, прямо позади меня.

— Там ничего нет позади тебя. — По крайней мере, в моей симуляции. Пока.

— Я чувствую это там. Почему я заперт внутри имплантата? Аврана, доктор Керн, пожалуйста.

И по мере того, как он становится всё более взволнованным, повышенная эмоциональность начинает стирать все тонкие линии и углы устройства Брин 2, превращая его в маяк для того, что ждёт снаружи. Она знает, что должна сказать что-то правдивое и надеяться, что эти знания, даже ужасные знания, успокоят его.

— Этот имплантат был вдохновлён различными технологиями прошлого, включая самые передовые нейронные устройства, созданные моим народом. Хотя он не был разработан как система загрузки, его способность записывать и воспроизводить опыт привела к созданию функции, достаточно близкой, чтобы она могла функционировать как таковая. В вашей и Фабиана разработке это было задумано только как промежуточный этап, позволяющий временной копии биологической личности взаимодействовать с качественными характеристиками Понимания, как фильтр, чтобы позволить оригиналу усвоить информацию. Вы понимаете меня пока?

Глаза Мешнера говорят «нет», но он кивает.

— Однако с минимальными изменениями возможно продлить этот промежуточный период на неопределённый срок и запустить загруженную копию личности как часть программы опыта имплантата. Это, я должна добавить, гораздо быстрее и эффективнее с точки зрения ресурсов, чем оригинальная система, которую я использовала. Вы действительно должны гордиться этим.

Мешнер смотрит на неё мрачно. Она подозревает, что улыбка, которую она наложила на свой аватар, скорее всего, не внушает уверенности, а выглядит гротескно.

— Ясно, — говорит он ровно. — Итак, то, что вы мне говорите — если я правильно понимаю — это то, что я — загрузка. Это так, верно? Я не могу нормально думать или вспоминать вещи, потому что я не… я.

— В целом, да, это верно. — Она ещё больше увеличивает улыбку. Она чувствует, что никогда раньше не нуждалась в ободряющих улыбках в жизни, что это не было частью её минимального набора навыков общения, и теперь она не может правильно её имитировать. Она показывает своему виртуальному лицу выражения, которые ни одно человеческое лицо не должно иметь.

— Может быть, вы сможете вернуть меня к остальной части меня, к моей истинной сущности? Прекратите зависать или что-то в этом роде? — Он реагирует на это удивительно спокойно, но они подошли к самому главному, и вдруг она слышит голоса из её далёкого прошлого: её собственные раздражённые интонации, произносящие: — Просто дайте мне что-нибудь, чтобы восстановить мои воспоминания, и спокойный, фальшивый женский голос, отвечающий: — Это не рекомендуется, потому что эти знания сводят её с ума, и так оно и случилось. Возможно, у неё всё ещё отсутствует часть здравомыслия из-за этого. И теперь она стала спокойным, искусственным голосом, играющим роль психопомпа для бедного Мешнера, рассказывая ему то, что он не хочет слышать.

— Боюсь, это невозможно, — говорит Керн. — Мешнер, ваш костюм был скомпрометирован внеземной формой жизни, которая проникла в вашу систему.

— В систему импланта?

— В вашу биологическую систему. И всегда ли внутреннее пространство станции Брин 2 было таким тесным? Она смотрит вдоль изогнутых коридоров и видит только закрытые двери, пустые стены. Всё кажется меньше, чем раньше. Клаустрофобия — это не то, к чему склонны компьютеры, но это было постоянным спутником женщины, которой она когда-то была, на протяжении тысяч и тысяч лет. — Мешнер, — продолжает она, — это существо является своего рода эндопаразитом. Оно находится внутри вашего тела и заключено в вашем мозге. Та часть её, которая всё ещё находится внутри «Лайтфута», забирает данные исследований, которые Фабиан собирает, — собрание работ Эрмы Ланте, или то, чем Ланте стала: где естественная история превратилась в самолюбование. — Оно каким-то образом взаимодействовало с вашим мозгом, используя поведенческие адаптации, которые, должно быть, развило, когда столкнулось с командой терраформирования здесь тысячи лет назад.

Мешнер всё ещё смотрит на неё, и Брин 2 — это всего лишь одна комната, которая сжимается, и она с ужасной уверенностью знает, что это становится сторожевой капсулой, этой крошечной тюрьмой, которая деградировала её и возвысила, и сделала её такой, какая она есть сегодня, во всей своей сломанной красоте. Она испытывает эмоции, благодаря имплантату Мешнера, и хотела бы, чтобы этого не было.

— Я… — говорит он, а затем моргает и произносит: — Мы… — и она понимает, что слишком поздно. Симуляция скомпрометирована из-за неё, из-за него. Другое присутствие их обнаружило. Поэтому она снова хватает его за запястье и отрывает от него созданный образ, отказываясь от Брин 2, прежде чем он успеет снова крепко обхватить её, и направляется куда-нибудь, куда угодно, только не сюда.

Они находятся на вечеринке. Мешнер не понимает, почему. Эта строгая, бледная женщина держит его под руку, а у всех остальных нет лиц. Он пытается найти причину в своём сознании, и это похоже на поиски в тумане.

Керн, она — Аврана Керн. Цепь логических рассуждений складывается с ощущением, что фрагменты только что разъединились в какой-то момент, предшествующий настоящему, который он не может вспомнить. Аврана Керн мертва. Она не настоящая. Он находится в имплантате. Он всё ещё находится в имплантате. Это не первый раз, когда он это делает. Только место изменилось. Почему место изменилось? Потому что они в бегах.

Кажется, что они сейчас не в бегах. Керн скользит сквозь толпу, высокая, строгая женщина в длинном платье незнакомого, непрактичного кроя, окружённая другими людьми, в основном высокими, более чем половина которых такие же бледные, как и она, но ни у кого из них нет лиц, и даже их тела кажутся размытыми, полупрозрачными. За ними виднеются лишь намёки на стены и горшки с растениями; в воздухе — призрак давно забытой мелодии.

— Странно находить то, что ты не помнишь, — замечает Керн. — Честно говоря, это не воспоминание. Мои записи говорят мне, что подобная встреча действительно имела место, но это всего лишь один пункт в списке. Это было важно для меня, когда-то. Это в мою честь. Меня подтверждают в должности руководителя программы терраформирования здесь. Я также отказываюсь от одного предложения и тайно ломаю нос декану… чего-то… Колледжа Nowhere, города Nowhere.

— Я ничего не понимаю из того, что ты только что сказала, — говорит Мешнер. Он чувствует, что это признание вырвалось из него довольно часто в последнее время. — Как ты можешь тайно сломать кому-то нос?

— В шкафу, с его рукой на моей груди и запахом пива изо рта. Он хотел показать мне свои исследования, — говорит Керн, с очень человеческой злостью. К удивлению Мешнера, на её лице появляется улыбка. — Я помню эту ненависть, — весело говорит она. — Это хорошо, снова это почувствовать. Спасибо. А я сломала ему нос локтем и не пролила своё вино, а потом сказала ему, что он никогда не подойдёт ко мне или к какой-либо другой чёртовой женщине, иначе я позабочусь о том, чтобы он больше никогда не работал в этой области. Потому что я могла. Потому что эту угрозу, которую он использовал на многих талантливых молодых людях, чтобы заставить их снимать юбки, теперь можно было использовать против него. Она смеётся, это резкий, каркающий звук.

— Это приятно. Даже если я это выдумываю, это приятно.

— Керн…

Потому что на этом празднике присутствует призрак. Среди всех этих странно нечётких людей стоит женщина, которой явно был предписан совершенно другой дресс-код, потому что на ней скафандр, тяжёлый, стандартный для Старой Империи. Шлем лежит в изгибе её руки, а её лицо… тоже странно нечёткое, размытое, словно плохо запомненное.

На её скафандре есть имя. На староимперском языке оно означает «Ланте», и Мешнер знает, что охотники их поймали.

— Я… — он начинает, но затем мир за его глазами начинает распадаться, как сахарная вата между липкими детскими пальцами.— Я… — Встреча с этими нечёткими глазами ощущается как возвращение в ужасное место. — Мы…

Но у Керн всё ещё рука поднята, и они бегут, вечеринка остаётся позади, как сигнальные огни уходящего поезда, пока они не оказываются в каком-то учреждении с безоконными, серыми коридорами. Под землёй? Определённо секретное место. Чувство обитания, движения, но здесь нет никаких фигур, и текстура стен похожа на дым, удерживаемый невидимыми границами, место, которое Керн помнит ещё хуже, чем вечеринку.

— Ты делаешь вещи, чтобы добраться туда, куда тебе нужно, — бормочет Керн. — И я не имею в виду просто случайные связи с Динами. Рядом с коридором расположены небольшие комнаты. Мешнер видит металлические столы, стулья, некоторые из которых оборудованы ремнями, мебель, которую он помнит гораздо чётче, чем тех, кто мог там сидеть. — Это было нелёгкое время, — добавляет Керн, а затем замолкает, потому что, обогнув угол впереди них, появляется та же фигура в костюме, с теми же слегка размытыми чертами.

Мешнер чувствует, что его оттаскивают. Он знает, что эта фигура должна казаться кошмарной, но у него нет контекста — ему нужно просто стоять и вспоминать, а вспоминать стало изнурительной деятельностью.

— Ты очень дорогой компаньон, — говорит она ему. — У меня заканчиваются места, куда я могу тебя водить.

— Почему я не могу вспомнить? — спрашивает он у неё.

— Я не собираюсь снова разговаривать с тобой на эту тему.

Они быстро отступают, и тяжёлые шаги Ланте кажутся неповоротливыми, но расстояние между ними только сокращается. Воспоминания обрушиваются на Мешнера, как камни с неба.

— Мы находимся в имплантате, — объявляет он.

— Не сейчас, Мешнер!

— Я… копия. Это не я.

— Это всё, что от тебя осталось, теперь прекрати вспоминать!

— Зачем ты вообще это говоришь? — Он останавливается, перестаёт просто дрейфовать, отдёргивает руку. — Я копия. Я не я. В этом нет никакого смысла. Верни мне настоящего меня. Какой смысл в том, чтобы просто загрузить меня как подделку? — И, возможно, это не самое подходящее, что можно сказать женщине, которая сама является всего лишь копией копии копии, воссозданной пауками и наполненной муравьями и кто знает какими ещё трансформациями, но она слишком занята, чтобы обидеться.

— Ты всё ещё связана с органическим оригиналом. Именно поэтому она тебя находит, даже сейчас. Ты — это твоя личность, спроецированная и смоделированная программным обеспечением импланта, но ты всё ещё ты. И, к тому же, есть вещи и похуже.

Затем они оказываются где-то ещё (снова, и сколько раз это уже было?), но Мешнер не может это осознать. Он видит только линии и углы, торчащие и изгибающиеся со всех сторон, абстрактную геометрию, которая может быть сбоем компьютера или разумом Бога.

— Смотри, — Керн хватает его за руку и снова притягивает к себе, изменяя его перспективу, пока он не начинает видеть линии, которые могут быть стволами деревьев, углы, которые могут быть паутиной, изгибы, которые являются неправильными выступами зданий, но всё это абстрактно и упрощено.

— Впервые я это увидела, — говорит Керн. — Это всё, что у меня осталось. Мне нужно подумать, куда мне ещё бежать.

— Что ты увидела? Это…?

— Они прислали мне изображение, одну из самых ранних визуальных записей порциидов. Они хотели показать своему Посланнику, каким был их мир. Они показали мне изображение Семи Деревьев, их родного города. Именно тогда я поняла, кто они такие. Я поняла, что устраивал свой цирк для аудитории обезьян, которых там не было.

— Я ничего не понимаю из того, что вы только что сказали, — говорит Мешнер, а затем вспоминает, что говорил именно это совсем недавно. — Как это может быть всё, что у вас есть?

— Потому что мы были везде, где я могу создать миры, основываясь на своих воспоминаниях. Я перерыла их. Я взяла самые сомнительные отсылки и создала вокруг них целые миры. И это длится до тех пор, пока не прекращается. Пока она не начнёт следить за связями, которые вы постоянно устанавливаете со своим органическим мозгом. Потому что именно там она находится. В вашем мозгу.

— Я помню.

— Тогда прекратите это.

— Я — загрузка.

Керн говорит. — Да. Она крепко держит его за руку, закрыв глаза. — Это было хорошо.

Мешнер вздрагивает. — Что?

— Страх, отчаяние, паническое бегство. Сожаления, гнев, печаль. Я знаю, что не могу продолжать это вечно. Было хорошо снова испытать всё это. Хорошо чувствовать грусть от того, что скоро я больше не смогу, потому что больше некуда мне деть эту копию тебя. Но потом, когда тебя не станет, это будет плохо, и я даже не смогу оглянуться назад и улыбнуться. Потому что мне нужен ты и твой имплантат, чтобы получить доступ к этим ощущениям.

— Эм… — выдаёт Мешнер.

— Я не принимаю решений, соответствующих моему уровню ответственности, — объясняет Керн, казалось, съёживаясь, становясь более серой и отдалённой, не двигаясь при этом. — Я отправила тебя на станцию. Там мог быть просто Зейн. Но я хотела встретить что-то, похожее на меня. Я хотела почувствовать, каково это. И это была ловушка. Я сделала это с тобой. И я не могу тебя спасти. Мы бежим уже несколько дней, Мешнер. Паразит крепко обосновался в твоём мозге, используя любые средства. Все твои биологические действия и ощущения проходят через этот цензор, который может заменять свои собственные альтернативы всему, что ему не нравится, или просто позволяет тебе танцевать на его нитях, не осознавая, что ты марионетка. Мне жаль того, что я сделала с тобой, и это тоже хорошо.

— Я ничего не понимаю из того, что ты только что сказала. Но даже когда эти слова вырываются наружу, они больше не соответствуют действительности. Он чувствует, как мешнерство возвращается к нему. Он не просто копия. Он помнит покалывания и спазмы своего имплантата, синестезию, ошибки. Он помнит встречу с Керн во время нападения, в темноте внутри «Лайтфута».

— Всё это — ради твоего развлечения, — обвиняет он её.

— Нет. — И он не может понять, искренна ли она или эта искренность — просто ещё одна вещь, которую она заимствует у него. — Нет. Я пыталась спасти корабль. Я пытаюсь спасти тебя. Но я тоже хочу чего-то для себя. Теперь тебе нужно забыть всё это. Ты должен забыть, чтобы мы могли пойти куда-нибудь ещё.

— Мы никуда не идём, — говорит Мешнер, потому что он ощущает, как вся структура вокруг него раскрывается, как будто он стоит на высокой горе и обозревает пейзаж, простирающийся во всех направлениях. — Мы стоим на месте, а вы двигаете мир, и это создаёт иллюзию прогресса.

— Да. — Керн находится на один шаг дальше от него. Она чувствует, как играет с его эмоциями, чтобы резонировать со звуком. Горечь, поражение, печаль — всё это хорошо для неё.

— Да, и я так долго не позволяла вам понять это. День за днём вы бежали, а я меняла декорации. Неизбежно, что вы в конце концов это заметили. И теперь, когда вы это знаете, паразит тоже это знает.

И вот они втроём стоят на этом переэкспонированном снимке, на этом знаковом месте в истории порциидов. Ланте оглядывается вокруг, и выражение на её лице (настолько же плохо переданное, как и изображение паучьего города Семи Деревьев вокруг них) отражает нечто из человеческого восхищения.

— Что теперь будет?— Мешнер ждёт, когда его чувство собственного «я» угаснет, когда внутри его разума появится грызущее чувство, когда на его искусственной коже появятся грибковые наросты, — но эта сущность, эта женщина, Ланте, просто стоит там в своём устаревшем скафандре, вдыхая воздух, который не является воздухом, и смотрит на странно искажённое двухмерное изображение, окружающее их. Её губы приоткрываются.

— Мы… Инопланетная сущность, имитирующая человека, использует первое лицо множественного числа; Мешнер не знает, имеет ли это слово какой-либо смысл для говорящего. Будучи искусственной сущностью, имитирующей человека, он не может не предположить, что что-то говорит, а не просто воспроизводит звуки, которые когда-то слышал.

— Где пространство, геометрия, сложность? — говорит она. — Были миры… Нам обещали… Мы… не понимаем.