В наши дни Сенкови не покидал резервуар.

Отсеки экипажа Эгейского моря больше не менялись, но сейчас они были пусты, представляя собой хаотичную груду разбросанных фрагментов, одежды и личных вещей. Никто туда больше не ходил, но, тем не менее, он был единственным человеком, оставшимся во всей вселенной. Если Дисра Сенкови считал что-либо устаревшим, то сама вселенная отворачивалась от этого. Он был единственным судьёй того, что было в тренде, а что — нет. В течение последних восьми лет в тренде был затопленный отсек в самом сердце корабля, который когда-то служил для размещения его резервуаров и являлся прародиной всех многочисленных потомков Дамаска. По последнему подсчёту, их было… слишком много осьминогов, чтобы их можно было пересчитать, учитывая, что сами они, казалось, совершенно не заинтересованы в проведении переписи. Тысячи; десятки тысяч, рассеянные своей странной социальной/антисоциальной природой по сотням поселений в более мелких частях океана и теперь проникающие всё глубже. И вот Сенкови, который никогда не погружал ног в мир, чьё преображение он наблюдал. Вот Сенкови, которому сто восемьдесят девять лет, плавающий в своём собственном частном пруду.

У него были грандиозные планы. Он собирался войти в состояние анабиоза и выйти из него через пятьдесят, сто или пятьсот лет. Но Эгейское море не просуществует так долго, и осьминоги не починят его, или, по крайней мере, он не мог на это рассчитывать. И дети Пола, занятые моллюски внизу, всегда делали что-то новое, чужое, захватывающее. И он так и не успел этим заняться, и, став старше и более раздражительным, он не доверял камере криогенного сна, которая должна была его разбудить, не доверял всё более распределённой компьютерной сети Эгея (большая её часть теперь проходила через запутанную сеть соединений на планете). Он бродил по огромным пустым пространствам корабля, рылся в вещах умерших мужчин и женщин, позволял их голосам звучать из архивных записей, чтобы эхо призраков следовало за его босыми следами, когда он ходил кругами по кольцу пустых комнат.

Было время, когда он прислушивался к сигналам, внезапно убеждаясь, что он не одинок, что другие люди существуют и хотят с ним поговорить. Он проводил часы, пытаясь отделить ценные данные от шума вселенской статики. Были ли это слабые помехи с других мест терраформирования? Слышал ли он шипение и шёпот с Земли? В конце концов он понял, что больше не может отличить сигнал от шума, и Эгейское море не могло этого сделать. Если слушать фоновый гул вселенной достаточно долго, он превращается в песню, к которой можно подобрать любые слова.

И в конце концов он понял, что единственное, что имело для его жизни реальное значение, было тем, вокруг чего его жизнь и вращалась; тем, что он создал; тем, что переживёт его, оставаясь удивительно стабильным, развиваясь и растущим. Каким-то образом он, Дисра Сенкови — пройдоха, расточитель, скучающий мизантроп — оставил после себя что-то прекрасное для вселенной.

И это могло не длиться вечно. К тому времени, когда он пришёл к этому осознанию, он наблюдал за распространением своего головоногого потомства десятилетиями, и ни он, ни они, ни Эгейское море не могли обнаружить никакой нарастающей катастрофы, которая могла бы разрушить всё это. Но десятилетия — это ничто в геологическом времени. Терраформирование казалось стабильным, но какая-то невидимая ошибка могла стать причиной гибели мира через столетие, или сами осьминоги могли нарушить этот хрупкий баланс, или какая-то внешняя сила могла обрушиться на них из безразличной вселенной и превратить всё в прах. В конце концов, именно поэтому он избегал криокамер. Он не мог вынести мысли о том, чтобы проснуться спустя столетия и обнаружить холодный, мёртвый мир под собой, а жемчужина его трудов превратилась в бесполезный мусор, пока он спал.

И поэтому он оставался бодрствующим и наблюдал, и состарился, даже для растянутого срока жизни технологически привилегированных.

Они знали его; они иногда приходили навестить, поднимаясь по гравитационному колодцу на лифте, который теперь был постоянной, геостационарной док-станцией Эгейского моря. Они создавали каналы воды внутри внутренних отсеков старого корабля, которые вели к центральному резервуару, и плавали перед Сенкови, заворожённо глядя на это позвоночное чудо. Их тела мерцали и переливались, и они принимали свёрнутые, выверенные позы, словно танцуя для него. Его глаза — а вернее, не его глаза, а линзы систем Эгейского моря, которые пережили такие эфемерные органы, — следили за их движениями, и голос корабля в его сознании шептал ему значения, фрагментарные, эллиптические, полученные благодаря десятилетиям сложных алгоритмов перевода и собственной интуиции Сенкови, накопленной за всю жизнь, проведённую рядом с головоногими. Между ними существовал общий язык, неполный, как порванная сеть: это были не слова земного человека и не цвета и изгибы сородичей Пола, а компромисс, опосредованный системами корабля, возникший органически, потому что осьминоги хотели общаться со своим создателем.

Он никогда до конца не понимал их, особенно в том, что имело значение. Он мог общаться с ними по техническим вопросам, сотрудничать в создании моделей и схем, блок-схем и узоров. Он заложил основу для тех, кто придёт позже, — для тех, в кого он никогда не верил, — но он не мог установить полноценный контакт с осьминогами как с личностями. Он иногда признавался им — либо лично, либо в длинных, пространных сообщениях, отправляемых на планету. Он говорил о Земле, хотя чувствовал, что его собственные воспоминания о ней немного разрушаются каждый раз, когда он достаёт их из коробки, чтобы изучить. Всё ли это было правдой, эти триумфы, это отчаяние? И как такое здание прогресса так быстро привело к своему собственному краху? Он представлял свои воспоминания как предостерегающие истории, или, по крайней мере, он надеялся, что осьминоги воспримут их именно так.

И они отвечали: иногда с той тщательной технической подготовкой, которая опережала его собственные возможности для инноваций и предвидения, а иногда сложными высказываниями, которые системы Эгейского моря превращали в своего рода песню. Он не мог понять точного значения этих высказываний, но заполнял пробелы эмоциональными оттенками, которые, несомненно, были так же в его голове, как и в их.

Его нынешний гость была одной из Саломе — Сенкови начал думать обо всех них как о Поле или Саломе, после своих давно законченных экспериментов, часто независимо от пола. Саломе танцевала для него, и система изо всех сил старалась угнаться за плавными узорами и формами. Было ли это что-то новое? Внутреннее зрение Сенкови было его единственным функционирующим глазом, и он позволил кораблю показать ему три вида сложных поз, которые Саломе принимала. Там было больше повторений, чем он привык, более широкие жесты, как будто осьминог говорил медленно для глухого иностранца.

Домашнее стекло, чудо, тревога, Сенкови, домашнее путешествие, свет, Сенкови, присутствие, дом. Он позволил системам корабля продолжать анализировать эту последовательность даже после того, как Саломе ушла, совершенствуя свои переводы, но в конце концов его органический мозг испытал последний всплеск своей прежней остроты, и он проснулся, плавая в резервуаре, с мыслью о том, что Саломе просила его отправиться на планету, вернуться домой со своими творениями хотя бы один раз, погрузиться в мир, в создании которого он сыграл важную роль.

И он видел этот мир, глазами удалённых устройств. Он видел растущие города, которые строили осьминоги, уже не просто скопления мусора, а специально спроектированные спиральные лабиринты и наклонные башни, странно расположенные хаотичные структуры из выращенного камня, которые воплощали какую-то эстетику, которую он не мог понять. Он видел тысячи осьминогов, ссорящихся и демонстрирующих друг другу, работающих над машинами, которые он не мог полностью понять, расширяющих границы своего собственного понимания, оставляя его позади.

Он отказался пытаться ими управлять, за исключением одного.

В наши дни мысли немедленно перерастали в команды, так что даже мысль об этом секрете вызывала в памяти изображение дрона, который он держал рядом со шаттлом. Батарея дрона сейчас разряжалась, хотя он и не делал ничего, кроме как покоился на дне моря в течение многих лет. Ему следовало изготовить нового шпиона, но, подумал он, завтра. Или завтра. И, возможно, через день он уже не будет рядом, чтобы этого хотеть.

Они создали эти шаттлы, чтобы они служили долго, на верфях Эгейского моря. Двигатели были разобраны, а бесполезный корпус был брошен в бессмысленную гравитационную яму Дамаска. На пути вниз, кувыркаясь, уже закипающая внешняя оболочка превратилась в расплав, пока аппарат не врезался в море, как метеорит, вызвав ударные волны в воде, которые убили семерых родственников Пола, несчастных, оказавшихся поблизости, и вызвали волны по всему миру. И тем не менее он не разбился. Перегретые внешние слои превратились в фантастическую готическую оболочку, со всеми гребнями и завитушками, как шкура какого-то галлюциногенного монстра. Или осьминога, намеревающегося угрожать и предупреждать, и, возможно, это было неплохо. Удар о воду деформировал весь шаттл, давление сделало ещё больше, и тем не менее внешний слой не был пробит. Он хранил свои секреты, даже сейчас.

Ничто человеческое не могло бы выжить под воздействием орбитальных зеркал; ничто человеческое не могло бы выжить при входе в атмосферу или при крушении. Но Сенкови знал, что, хотя часть пассажира шаттла была человеческой, там также было что-то злое и инопланетное, и он искренне верил, что оно всё ещё там, заключённое в шаттле, представляющее угрозу для его мира.

И вот он рассказывал своим людям снова и снова, он отмечал на их виртуальных картах все символы, предупреждающие об опасности, которые только мог придумать. Он рассказывал им истории о страшной чуме, о болезни, о смерти, которая придёт из этой запечатанной коробки. Он не хотел создавать мифы, но, возможно, именно таким стали его слова. Они должны были превратиться во что-то, потому что за все эти годы ни один осьминог не подплывал к месту крушения. Целый участок нетронутого морского дна оставался незанятым. Как-то ему удалось донести до них эту одну, жизненно важную мысль. Теперь единственным, что беспокоило эту затопленную гробницу, была лишь дистанционная бдительность самого Сенкови.

Он знал, что Балтиэль всё ещё там, внутри этой наполовину расплавленной, наполовину раздавленной коробки. Эта уверенность постепенно охватывала его на протяжении многих лет. Если бы он спросил своего молодого «я», тот бы рассмеялся над этой мыслью, но теперь Сенкови слишком часто видел призрак Балтиэля в своём сознании. Я убил его, — думал он, и, хотя это было не совсем правдой, он не мог избежать этого обвинения. Он думал и о других: о тех, кто погиб на Ноде, о тех, кто погиб на орбите вокруг неё, или о тех, кто погиб на том другом шаттле. Он, конечно, нашёл этот корабль, или, скорее, осьминоги его нашли. Этот корабль взорвался, ударившись о волны под неправильным углом, и человеческие останки Хан и других были просто разбросанными костями, поглощёнными самой экосистемой, которую они пытались создать. Он думал обо всех них, но именно невидимое присутствие Балтиэля не позволяло ему спать.

Иногда он прослушивал записи, которые Балтиэль отправлял, — записи последних дней существования поселения на Ноде. Иногда он задумывался, нужно ли ему что-то предпринять в отношении Нода. Осьминоги, несомненно, однажды туда приплывут, даже несмотря на то, что он обозначил его на своих картах теми же предупреждениями о карантине и опасности. Он подключался к удалённым устройствам, которые всё ещё функционировали там, отправляя их скользить по инопланетным пустыням, по тёмным морям, под красно-оранжевым солнцем. Ему нужно было что-то сделать, но там был целый мир, спокойный и самодостаточный; мир, который очаровал Балтиэля своими нечеловеческими чудесами, а затем каким-то образом заразил его. Он, Дисра Сенкови, разговаривал с обитателем этого мира, с существом, эволюция которого пошла по совершенно иному пути, чем на Земле, но которое смогло жить в мозгу друга Сенкови и дёргать за его ниточки.

Мы отправляемся в приключение. Эти слова мучили его. Во сне, в резервуаре, он метался, царапая воду своими сморщенными руками, слепые глаза смотрели в никуда. Осьминоги там тянули к нему робкие щупальца, но он был вне всякого утешения, которое они могли ему дать. Мы отправляемся в приключение. Возможно, той ночью он встретил Балтиэля во сне, Балтиэля, которого он считал обитающим в темноте в затонувшем шаттле, существа наполовину человека, наполовину ползучего инопланетного хаоса. Глаза, которые смотрели на него в этом сне, были полны частиц жизни; дыхание из этих челюстей было заразным, пропитанным гниением, порождающим монстров. Во сне, возможно, он не мог убежать; он сам был там, в смятом обломке, и к нему тянулись склизкие и перестраивающиеся руки. Давай, Дисра, мы отправляемся в приключение. Голос — единственная часть Балтиэля, которая не изменилась, знакомый, как нож.

Или, возможно, это было совсем не так; в отличие от осьминогов, его подсознание было полностью отделено от электронных систем, которые его окружали, и ни одна из его размышлений не была записана. Возможно, он ушёл мирно, в конце концов. В любом случае, он не проснулся. Дисра Сенкови, по его сведениям, последний человек во вселенной, ушёл из этого мира и оставил водный мир Дамаска своим приёмным потомкам, к лучшему или к худшему.