Дыхание Мешнера громко звучит у него в ушах; страх оглушает разум. Ему хочется свернуться в клубок, словно мёртвый паук, и пробираться сквозь заваленные обломками отсеки заброшенной станции, пока он не окажется обратно в безопасном, почти утробном пространстве «Лайтфута». Больше всего на свете он хочет сказать «нет» — вернуться к тому моменту, когда у него была такая возможность, но он уже не уверен, существовала ли она вообще.

Он ощущает свои эмоции так, будто это сервоприводы в скафандре, двигающие его без прямого разрешения. Всепоглощающий восторг толкает его вперёд, делая своим рабом. Когда он позволяет этому чувству, оно наполняет его до краёв, преувеличенно и абсурдно в своей насыщенности, так что он начинает потакать нелепым ожиданиям и даже наслаждаться ими. Возможно, легче просто поддаться и стать сосудом, но внутри всё ещё жив Мешнер, а Мешнер в естественном состоянии никогда не испытывал столь сильного волнения. И Фабиан, действительно? Трудно представить, чтобы этот придирчивый маленький порциид проявлял подобную интенсивность чувств, но, возможно, говорят человеческие предубеждения.

Или, возможно, это не просто отголоски переданных пониманий. Возможно, он прикасается к собственному подсознанию, черпая из глубин своего «я», так что вся внутренняя жизнь, которую он всегда сдерживал, теперь вырывается наружу, словно пар из прорванных труб разума.

Кто бы мог подумать, что у этого старика столько крови в жилах? — мелькает мысль, и она пугает его, потому что звучит как знакомая цитата, хотя он никогда её не слышал.

— Держись! — резкий голос в ухе звучит приветливо, потому что, по крайней мере, это реально. Зейн снова остановилась, чтобы ждать его. Мешнер медленно идёт к ней вдоль стены, борясь с магнитными защёлками на ботинках, которые должны блокироваться и разблокироваться в такт его движениям. Но он двигается неправильно, или система даёт сбой, потому что каждый шаг кажется борьбой.

Он бросает на неё обиженный взгляд, который она, вероятно, не может разглядеть за его защитной маской. Комната, в которую они только что вошли, покрыта льдом, и повсюду тянутся острые ледяные образования — просто кошмар. Безвоздушное пространство мерцает в лучах их фонарей. О, смотрите, волшебная поляна. Как мило. У него нет ни малейшего желания останавливаться, чтобы собирать цветы. Ботинки здесь бесполезны; им приходится пинать и медленно скользить по этому острому пространству. Конечно же, он и тут умудрился всё испортить.

Зейн, очевидно, жалеет, что её приставили к нему. Зейн в хорошей форме и имеет большой опыт работы в скафандрах; она легко двигается в своём костюме. Мешнер не может похвастаться ничем из вышеперечисленного, но согласие с Зейн по этому вопросу вряд ли принесёт ему какие-либо очки в её глазах.

— Сигнал от местных кораблей увеличился на сорок процентов за последние десять минут, — сообщает Керн обоим. — Они проявляют всё больший интерес к тому, что мы делаем.

Затем следует обсуждение, насыщенное телеметрическими данными, которое он сейчас не в состоянии понять.

— Мы двигаемся настолько быстро, насколько можем, — отвечает Зейн, несомненно, одаривая Мешнера убийственным взглядом.

Они сейчас у шлюза, с его податливым, инопланетным управлением. Керн показывает схему, основанную на первоначальном исследовании этого шлюза, проведённом Артифабианом, и Зейн, дёргая рычаги и прилагая усилия, наконец открывает его. Мешнер представляет, как щупальца обвиваются вокруг зубцов и складок, создавая текущее, всенаправленное давление. Легко представить, как то же самое может быть применено к человеческому телу. Его скафандр издаёт тихий предупреждающий сигнал о частоте сердечных сокращений, но отказывается предоставить ему что-либо, что могло бы его успокоить.

Далее следует неуклюжий, медленный танец: сначала Зейн входит, закрывает первую дверь, открывает вторую, а затем закрывает её за собой, прежде чем Мешнер успеет повторить её действия. Артифабиан, конечно, должен был согласиться на то, чтобы его заперли в камере, чтобы они могли управлять дверями шлюза. Внутреннее пространство ужасно тесное, даже если учесть естественную герметичность костюма, и Мешнер несколько раз неуклюже возится с панелями управления, следуя пошаговым инструкциям всегда терпеливой Керн, прежде чем наконец выпадает в воздушную камеру, находящуюся за дверью.

И не забудьте приоткрыть вторую дверь, потому что внутри нет ручки, помните?

Зейн уже стоит у консоли, работая с её рычагами своими большими, в перчатках руками. Мешнер чувствует, как костюм адаптируется к повышенному давлению. Показания сообщают, что атмосфера пригодна для дыхания и остаётся свежей после стольких лет, и он мысленно отвечает показаниям, что, честно говоря, не хочет её пробовать. Вместо этого он оказывается за плечом Зейн, когда она пытается добиться от консоли какой-либо реакции.

— Жутко примитивные штуки, — бормочет она в открытом канале. — Здесь нет реального интерфейса — это ничем не похоже на человеческие технологии, но они сделали это для того, чтобы люди могли им пользоваться. Или, может быть, нет, может быть, это просто человеческое в нас… Подождите… что-то произошло?

Мешнер чувствует внезапный прилив этого подавляющего волнения, даже когда спокойный голос Керн произносит:

— У меня есть активный канал от консоли. Он регистрирует пользователя.

Часть стены, находящаяся за панелями управления, теперь светится тусклым серым цветом, словно стала полупрозрачной. Там нет экрана, но есть какое-то покрытие неправильной формы, которое внезапно активировалось.

— Вы её активировали.

Слово «активировать» не предназначено для того, чтобы заставить Мешнера чувствовать себя комфортно в сложившихся обстоятельствах, и он собирается отойти, когда Керн добавляет:

— Пусть Мешнер возьмёт управление.

— Что? — говорит Зейн, и Мешнер повторяет её слово через мгновение.

— Мешнер, подойдите к панелям управления, — настаивает Керн. — Зейн, отойдите.

За этим следует долгая пауза, которую, как чувствует Мешнер, они разделяют с двумя порциидами, находящимися на борту «Лайтфута».

— Возможно, Зейн сможет провести краткий осмотр, чтобы выяснить, что ещё можно спасти, — говорит Керн, используя голос Виолы.

Зейн издает недовольный звук, но уступает своё место у консоли Мешнеру, что он не очень-то хочет принимать. Однако Керн находится у него в голове, и дрожащая нить предвкушения, пронизывающая его, кажется, пульсирует в ритме её голоса.

— Возьмите управление, — говорит она, а затем: — Пожалуйста, Мешнер, это очень важно.

Он делает это, и управление кажется ему неестественным и неприятным через тактильные рецепторы перчаток. Экран мерцает и пульсирует, случайные вспышки света и цвета танцуют на нём, будто он слишком сильно потёр глаза.

— Это знаменательный момент, — говорит Керн ему, и вместе со словами приходит уверенность в том, что она говорит именно с ним, а не с Зейн или другими. — Мы собираемся установить контакт с чем-то здесь, Мешнер. Ты и я, мы собираемся поговорить с новым разумом. Ты готов?

Нет. Но на самом деле он слишком напуган, чтобы даже это сказать.

— Следуйте моим указаниям. — Он видит в своём воображении последовательность действий: как управлять инопланетной консолью, чтобы она выполняла то, что хочет Керн. — Я сейчас изучаю канал, — продолжает Керн. — Когда он ответит, этот Ланте, мы ответим. Мы протянем руку дружбы, как это сделали порцииды с вашим народом.

У порциидов нет рук. Но она это делает, и он не в состоянии её остановить. Он представляет, как Керн тянется руками, исследуя электронную архитектуру этого места, ищет создателя сигнала, этого Ланте.

— Это не имеет смысла, — бормочет он. — Зачем создавать это для человека, если здесь находится ваша компьютерная система?

— Возможно, у них был компьютер Старой Империи, который реагировал только на людей? — небрежно спрашивает Зейн. Она осматривает лампы на дальней стене, не проявляя особого интереса, затем переходит в другую часть комнаты, случайно пнув пустой стул. Очевидно, она чувствует, что Мешнер украл её момент славы, и была бы рада вернуть его, если бы могла.

— Какие люди, впрочем? — требует он. Он активировал какой-то архив, и Керн исследует, направляя свои щупальца. Он почти чувствует все повороты её поиска внутри стен этого места.

— Может быть, они нашли кого-то в состоянии криогенного сна?

Но Мешнер на самом деле не слушает. Он чувствует исследование, проводимое Керн. Просто направив свой разум в этом направлении, он ощущает отчётливый прилив ощущений, головокружительный и странный. Импланты. Он чувствует, как погружается в громоздкую конструкцию, прикреплённую к задней части его головы, и её огромные виртуальные пространства теперь отображают то, что находит Керн, пока он стоит рядом с этой строгой, давно умершей женщиной, в месте, которое его разум создал как зеркало реального пространства вокруг него, но которое гораздо более разрушено, полусгнило и покрыто плесенью.

— Где это? — спрашивает Керн, не обращаясь к нему, а обращаясь к самой себе. Он чувствует, как от неё исходит раздражение; он чувствует это, потому что оно передаётся через него. Его имплант выдаёт длинный список ошибок и предупреждений об использовании. Керн проникает в него, как инфекция, заставляя каждый его механизм работать, чтобы создать эту правдоподобную картину раздражения. — Я не понимаю. Здесь ничего нет.

— Нет данных? — робко спрашивает он, и она поворачивается к нему.

— Один неполный архив. Путевые заметки давно умершего натуралиста. Но там едва ли больше, чем то, что мы уже получили. Это неполно. И… больше ничего. Где же система? Где же интеллект?

— Кто-то отправлял, — говорит он. — Или что-то. Как оператор, — кто-то сказал. Он не помнит, кто именно. Возможно, это был он. — Но здесь нет оператора.

— Это не соответствует моим теориям, — говорит Керн, словно это самое большое оскорбление, которое может предложить Вселенная. — Должно быть что-то, что сохранилось с момента создания станции. Я хотела… — Она замолкает, её виртуальный аватар смотрит на Мешнера без выражения.

— Что происходит? — спрашивает он, более жалобно, чем намеревался. Вокруг них, в несуществующем пространстве, скрипят и стонут, словно гниение всё ещё разъедает его сердце, разрушая структурную целостность.

Воодушевление исчезло, выключено и удалено из него. Вместо него он на мгновение подвергается воздействию целого ряда негативных чувств: горечи, гордости, презрения, отчаяния, несчастья. Каждое из них поднимается в его сознании, удерживается, как драгоценный камень, подсвечивается, а затем отбрасывается. Губы Керн искривлены в жёсткой улыбке.

— Да, — говорит она. — Даже в поражении, даже в ничто, есть сокровище. Вы не знаете, насколько сильно скучаете по разочарованию, пока не сможете по-настоящему насладиться ощущением разочарования.

В пустом эхе этого, и когда он чувствует, что его ситуация действительно не может стать ни страннее, ни хуже, голос Зейн доносится до его реальных физических ушей и говорит:

— У меня есть сигнал.

— Сигнала нет, — настаивает Керн. — Есть только мёртвая запись. — Снова эта самодовольная игра на струнах души Мешнера: его имплантат перенастраивается, чтобы справиться с дополнительной нагрузкой, сворачивая виртуальное пространство в ещё большее виртуальное пространство, превращая солому в золото, пока Мешнер не чувствует, что его бедный мозг содержит целые миры. Он начинает понимать, что происходит сейчас: взаимодействие между Керн, имплантатом и мясом внутри его черепа, но сейчас не время для слишком глубоких размышлений. Его самоанализ, в конце концов, был сдан в аренду его сожителю.

— Мешнер, открой канал связи с кораблём! — говорит Зейн.

Я открыл, я есть… Но затем он понимает, что оказался заперт в своей голове вместе с Керн. Она отрезала его от них, или он сам это сделал, погрузившись в работу импланта? Он перезагружает систему связи и слышит бессвязный разговор, идущий с «Лайтфута». Пытаясь разобраться, он не может понять, что произошло. — Это, вероятно, те самые осьминоги, инопланетяне, — думает он и проверяет их продвижение: они по-прежнему приближаются к планете, двигаясь довольно быстро, по траектории, которая может быть предвестником перехвата, но расстояния огромны, и до них ещё несколько дней. И к тому же все звучат слишком радостно из-за того, что происходит, чтобы это было нападение.

Затем он понимает: Хелена и Порция связались с ними.

Он внимательно просматривает, что было сказано в его отсутствие, максимально отключаясь от импланта и просматривая логи. Там был сигнал. Они не только живы, но и, похоже, достигли какого-то соглашения со своими похитителями. Хелена очень позитивно настроена по этому поводу, но есть ещё кое-что, что она сказала…

Когда другой сигнал появляется на дисплее его шлема, он едва бросает на него взгляд: просто строка текста, предположительно от Зейн, но одновременно Зейн спрашивает:

— Что это было, Мешнер?

И сейчас Фабиан тоже пытается связаться, в то время как Виола отвечает Порции, находящейся далеко, требуя объяснений.

— Фабиан? — спрашивает Мешнер.

— Я наблюдаю за тобой глазами Артифабиана, — говорит порциид. — Кто этот человек с тобой?

— Что? — Глаза Мешнера устремляются к строке текста, которую он только что получил.

Мы отправляемся в приключение.

— Зейн? — спрашивает он, поворачиваясь. Зейн не одна.

— Похоже, здесь есть что-то, что не нравится местным жителям, — говорит Керн, переводя, но Мешнер больше не очень слушает.

Это костюм, скафандр — не такой, как те, в которых одеты он или Зейн, конечно. Это был костюм, который был обёрнут вокруг кресла, когда он впервые увидел эту комнату через электронные глаза Артифабиана, и он внезапно осознаёт, что не видел этого позже, когда Зейн бегала по комнате, через узкое окно своего визора. Это древний образец технологии, как и всё остальное в этом месте, залатанный и заброшенный, просто ещё один фрагмент мусора, который нужно увидеть один раз и забыть. Теперь он стоит перед ними, как утонувший человек, обременённый камнями.

Его ботинки прикреплены к металлическому полу, как и его собственные, но остальная часть костюма колышется и переливается из-за отсутствия гравитации, бесформенная, как водные растения. В складках этого костюма недостаточно объёма, чтобы вместить человеческое тело, и тем не менее костюм сжимает его, формирует во что-то, отдалённо напоминающее человека, стоящего у плеча Зейн, как тихий советник.

Инстинкты Мешнера заставляют его отбросить все технологически продвинутые методы, и он кричит имя Зейн в тесном пространстве своего шлема, оглушая себя; судя по её резкому вздрагиванию, он оглушил и Зейн. Затем это существо надевает перчатку на плечо Зейн, и она видит изображение с камеры Мешнера, видя себя, видя своего спутника.

Её собственный крик беззвучен, он передаётся только судорогами её конечностей. Она отталкивает существо и теряет опору, ботинки отрываются, но она не может толком оттолкнуться, и её конечности беспорядочно машут, она кувыркается в центре комнаты прямо перед этим существом, которое лениво тянет руку, переливающуюся под тканью костюма.

Мешнер в панике — он хочет броситься вперёд и схватить Зейн, но не может пошевелить ногами; страх и магнетизм парализуют его. Вместо этого Артифабиан прыгает, как порциид, на которого похож этот робот, и ударяет Зейн в грудь, отправляя её кувырком в воздух, странно медленно, потому что даже искусственный порциид весит гораздо меньше, чем человек.

На мгновение призрак в скафандре просто колышется, застыв на месте, но затем его собственные ботинки отсоединяются, и он поднимается в воздух, как выброшенная одежда. Часть этого старинного костюма выбрасывает струю затхлого газа, и он летит к ним с подводной медлительностью медузы, плывущей по течению.

— Вперёд! Мешнер, вперёд! — Зейн отталкивается от стены в направлении шлюза, но, конечно, двери не открываются быстро. Их создатели сделали их очень прочными, и их последующие осьминожьи хозяева только укрепили их. Нет быстрого выхода из этой камеры, потому что это тюрьма, и теперь они лицом к лицу с её заключённым.

Тем не менее Зейн пытается что-то предпринять, протискиваясь в узкую камеру с её неудобными, нечеловеческими органами управления. Треск связи с «Лайтфута» забивает все каналы, но Мешнер не в состоянии обращать на это внимание.

Скафандр приближается к нему, медленно скользя по камере. Шлем повёрнут к нему, но он не видит лица в его стеклянном иллюминаторе, только темноту. Он не может заставить свои ботинки отсоединиться должным образом. Он отступает назад, каждый шаг мучительно медленный; кошмар переходит в реальный мир.

Артифабиан прыгает снова, вцепляясь в дрожащую ногу скафандра и резко оттягивая её в сторону. Похоже, что целью было просто зафиксировать его там, подальше от уязвимых людей, но вместо этого хрупкая старая ткань костюма просто рвётся на колене, оставляя робота с одним ботинком, а остальная часть старинного костюма вращается, его разорванная нога извергает… жидкость.

Жидкая кровь — слово всплывает в голове у Мешнера, он не знает, откуда. Это маслянистое, тёмное вещество, комковатое, словно полное полусформированных сухожилий и тканей, сливающееся и вытекающее в центре комнаты.

На протяжении нескольких мгновений, пока Зейн кричит на него, оно бурлит и перестраивается, сворачиваясь в подобие человеческой фигуры. Перед ними лицо, безжизненные глаза смотрят сквозь Мешнера. Губы шевелятся, и он ужасно уверен, что слышит: Мы отправляемся в приключение.

Затем оно распадается на части, и эти части превращаются в другие живые существа: колючие, как ёж, выступы, дрожащие, незрелые ткани, хлысты, судорожно сокращающиеся амёбы, медузообразные формы с радиальной симметрией, цепляющиеся за застойный воздух и внезапно двигающиеся вперёд. Зейн кричит, чтобы он вошёл в шлюз, но Мешнер всё ещё шатается, делая шаг за шагом, как зомби.

Он чувствует удары в спину — мягкие, едва заметные. Что-то тёмное начинает медленно ползти по его забралу. Зейн всё ещё кричит на него — все кричат на него, — но он перестаёт двигаться. Его конечности скованы ужасом. Он видит, как всё это скапливается вокруг защёлки его шлема. Он видит, как это сливается, меняет форму, создаёт отростки, пока не превращается в пару рваных когтей, липких имитаций человеческих рук, соединённых у запястья, экспериментирующих с незнакомым механизмом, но учась, учась. С тыльной стороны одной из рук что-то закипает. Он видит, как там формируются и растворяются черты: глаз, рот. Мы отправляемся в приключение.

Он поворачивает тело, чтобы установить зрительный контакт с Зейн. Она не может открыть дальнюю дверь, пока не будет закрыта первая. Он пытается сделать ещё один тяжёлый шаг, но его ноги не слушаются его.

Я дам тебе ясность. Голос создан в камерах его импланта, подделан и направлен в слуховые центры его мозга. Голос Керн. Выберись отсюда, Мешнер. Мне нужен ты. Я помогу тебе. И паника исчезает, страх покидает его. Он чувствует оцепенение, как будто в его систему хлынул огромный объём подавляющих лекарств. Он может думать невероятно ясно, и ни одно действие, которое он обдумывает, не может его расстроить.

— Артифабиан, — говорит он. — Войди в шлюз и закрой внутреннюю дверь.

Нет! — восклицает Керн, охватывая его внезапным приступом гнева, страха и боли — его собственной, но представленной на сцене для её блага, — но робот уже спешит выполнить приказ. Возможно, он думает о собственном выживании. В конце концов, это экземпляр Керн. Возможно, он яростно спорит со своей старшей сестрой, пока они идут к двери.

Он делает ещё один шаг, руководствуясь инстинктом. Затем эти извивающиеся руки, поняв принцип работы защёлки, заставляют его скафандр — зная лишь, что снаружи безопасная атмосфера — открыть забрало.

Он на мгновение видит Зейн по другую сторону закрывающейся двери, прежде чем они потянутся к нему.