Конечно, Хелена не ожидает, что сразу же начнёт обмениваться любезностями со своими новыми осьминожьими повелителями. Когда её предки встретили порциидов, Аврана Керн была там, чтобы выступать в качестве переводчика и нежелательного посредника. Хелена, будучи одновременно воодушевлённой и испуганной этой идеей, имеет право считаться первым человеком, установившим межвидовой контакт после самой Керн, а у Керн были столетия и безграничное терпение машины. У Хелены есть только её собственные навыки, немного программного обеспечения и записи Дисры Сенкови. И, пожалуй, лингвистическая задача здесь сложнее, чем когда-либо была с порциидами.

Превратить её коммуникации во что-то, что осьминоги смогут даже воспринять, — это первая задача. Она начинает с создания каждого изображения вручную, что так же неуклюже, как составление предложений, записывая одно слово за другим на табличке. Тем не менее она знает, как демонстрировать спокойные и мирные намерения и как вызывать подобные эмоции у своей аудитории. Она благодарна сентиментальной натуре Сенкови, которая оставила ей большую библиотеку положительных образов. Она начинает с этого, и это привлекает их внимание — или, по крайней мере, её табличка привлекает. Мне нужен комбинезон, который отображает цвета. И который может превращаться в гребни и завитки. Конечно, у неё здесь нет таких возможностей, но кажется, что это может быть возможно с оборудованием на борту «Вояджера», и это заставляет её сердце биться быстрее. Мы можем преодолеть эти ограничения. Мы действительно можем поговорить с ними. В этот момент она забывает и о своём положении, и о своих товарищах.

Она продолжает показывать слайды, эффективно демонстрируя, насколько искренне она настроена, и читает ответы, которые получает. Вооружившись библиотекой Сенкови, её программное обеспечение для перевода шепчет ей на ухо, указывая на настроения каждого головоногого, на которого она смотрит, и иногда добавляя предварительные переводы. Большинство из них не дают ей практически никакой другой информации, но на подканале принимается некоторая фрагментарная информация: числовые и логические данные, проходящие через сложные доказательства и расчёты, которые ей трудно понять.

— Откуда это вообще идёт? — спрашивает она. — У них должны быть имплантаты.

Порция перенастроила своё программное обеспечение для перевода человеческой речи, и она также работает над некоторыми подсистемами собственного программного обеспечения Хелены, используя человеческий язык для создания изображений в режиме реального времени для осьминогов. Это звучит как использование разговорника, написанного человеком, свободно владеющим ни одним из этих языков, но Хелена достигла своих собственных пределов того, что она может сделать за отведённое время. Она верит Порции. У неё больше никого нет.

Тем не менее у Порции много глаз, и самые маленькие из них очень чувствительны к движению. Хелена сначала предполагает, что система Порции даёт сбой, когда та через свой переводчик говорит: Консольная мебель. Щупальца паука направляют её к различным наростам, похожим на грибы, вокруг камеры, заполненной водой. Осьминоги там никогда не стоят на месте. Часто они плавают вокруг друг друга — иногда демонстрируя разные цветовые схемы по отношению к разным особям. Иногда они борются, яростно схватываясь, а затем расстаются, тщательно игнорируя друг друга, как будто их поймали на чём-то неприличном. Обычно там есть один или два осьминога, совершающих подобные атаки на резиновые скопления в нижней части аквариума. Хелена наблюдает за ними, одновременно отправляя сообщения о мире и доброй воле. Они просто занимаются физическими упражнениями, или это настоящий терминал, а их извивающиеся движения — это обмен информацией? Неровные, неправильные отростки предполагаемых консолей имеют множество углублений и ямок, идеально подходящих для того, чтобы существа могли их отковыривать и сжимать. Она запускает подпрограмму, которая подтверждает предположение Порции: существует корреляция между последовательностями логических каналов и временем, которое осьминоги проводят на консолях.

Прогресс.

Она начинает передавать обратно по тому же каналу. Там, по крайней мере, смысл сигнала легче понять, и кажется разумным, что они могут принимать, а также передавать. Сначала она видит определённую реакцию: осьминоги обвиваются вокруг элементов управления, отталкиваются струёй воды, меняют цвет кожи, обращаясь либо к ней, либо друг к другу. Она пытается передать астрономические данные — идею о том, что она преодолела большое расстояние, идею равенства и справедливости. Информация, которую может отображать этот канал, досадным образом ограничена, и её даже не существовало, когда Сенкови был у власти. И, как она видит, её похитители теряют интерес. Некоторые из них вообще уплыли из камеры, и всё меньше и меньше глаз обращено на неё.

Потому что я ничего не говорю. Она вспоминает, как в первый раз, когда «Лайтфут» просто передавал числа, его проигнорировали. Ведь что, на самом деле, можно сказать в таком формате? Он идеально подходит для технических обозначений, схем, данных, но, несмотря на то что некоторые математики из её окружения могут утверждать обратное, нельзя свести весь человеческий опыт к числам. Она может изложить теорию или доказать уравнение, но она не может вести разговор.

— Готова, — приходит подтверждение Порции, переведённое на их язык, — Говорите сейчас, после проверки.

Теперь на её стороне доски отображается словарь человеческих слов на Имперском языке C. Хелена выбирает три слова: мирный, искренний, страстный. Визуальное отображение показывает сложную спираль цветов и форм — полностью абстрактную, не похожую ни в малейшей степени на настоящего осьминога, но её аудитория мгновенно становится более вовлечённой. Она отмечает их реакции и перешёптывания; они всё ещё не совсем разговаривают с ней, но она замечает много признаков любопытства среди них, и, вероятно, это хорошо.

Она решает упростить. Мирный, спокойный, умиротворённый. И цвета стабилизируются и дополняют друг друга, пока она не создаст вариации на тему. Она добавляет дополнительные альтернативы, накладывая синонимы, которые почти совпадают, подчёркивая, насколько она искренна, насколько она готова вести честный диалог. Она видит, как некоторые из её цветов отражаются обратно на неё, но не так много, как она надеялась, и поэтому она ещё больше упрощает свой смысл. Они всё ещё не понимают меня. Здесь есть нюансы, которые ни Сенкови, ни я не могли понять. Она почти впихивает доску им в руки: Мир, мирный, миролюбивый.

— Мне становится скучно, — говорит Порция. Её голос звучит приглушённо и безжизненно, как голос Керн в самый напряжённый день. Если мы выберемся отсюда, мы займёмся твоей частью программного обеспечения для перевода. Но она права: ещё несколько членов наблюдательной группы просто отвлеклись и ушли из камеры. Она не может до них достучаться, даже не может удержать их внимание. Она пытается говорить; устройство записывает её слова и переводит любые эмоциональные термины на то, что, как она надеется, является языком осьминогов. Её пальцы всё ещё добавляют уточнения, создавая лингвистические конструкции, полные эмоций, которые, несомненно, что-то значат для осьминогов. Или она ошибается с самого начала? Означает ли это, что смысл, который она извлекла из всех этих часов старых записей, на самом деле является результатом антропоморфизации? Возможно, там нет ничего, с чем она могла бы установить контакт.

— Что это было? — резко спрашивает Порция, возвращая Хелену к реальности. Она понимает, что действовала на автопилоте, её внимание было сосредоточено на чём-то другом, она увлеклась бессмысленными поисками смысла. Она не спала уже девятнадцать часов подряд, готовясь к этой возможности открыть дипломатические каналы, а теперь она засыпает прямо на работе.

Но четыре осьминога, которые всё ещё находятся рядом с ней, смотрят на неё. Что она сказала? Наверное, ничего нового, но… Она просматривает свои записи коммуникаций, и её сердце опускается.

— Это ничего. Я всё испортила. — Её руки настаивали на спокойствии, мире, безмятежности. Её голос перескочил с темы на тему, и она сказала своему устройству, что она отчаянно, очень отчаянно, страстно желает установить с ними контакт. К тому времени она уже была на автопилоте. Устройство механически приняло всё это и выдало сообщение о спокойном, отчаянном, безмятежном и страстном состоянии.

Она собирается стереть всё и начать заново, но осьминоги обмениваются сигналами, и один из них снова нападает на свою консоль, демонстрируя казалось бы беспечное проявление насилия, которое, тем не менее, переводится в сложный сигнал, который… до ужаса недоступен для неё. Что всё это значит? Ей хочется плакать.

— Это телеметрия полёта, — замечает Порция. Её встревоженные движения выдают волнение, а её переведённый голос звучит уныло. — Она… — На мгновение она явно не уверена в своих собственных выводах, но затем она подпрыгивает, буквально подпрыгивает так, что едва не ударяется о перегородку между ними и их немыми допрашивателями. — Смотрите… — И она машет своими щупальцами в воздухе, пытаясь описать то, что она имеет в виду. Хелена просто не может этого увидеть, человеческое понимание не может совпасть с тем, как порцииды воспринимают движение и траекторию, но в конце концов она доверяет своей подруге и принимает это на веру, даже когда этот монотонный голос продолжает звучать.

Она чувствует себя ужасно уставшей, но что, если это единственный шанс, который у них есть? Она борется с планшетом, пытаясь сформулировать сообщение, осознавая, что её аудитория снова теряет интерес, даже когда рассказ Порции невольно приближает её к сну…

И она почти засыпает, но на этой галлюциногенной границе между бодрствованием и отдыхом к ней приходит понимание, которое возвращает её в сознание.

— Я скучна. Для человека естественно пытаться упрощать, но она видит вихрь сложных узоров, которые осьминоги направляют друг на друга. Старые записи с Сенкови были такими же. Если они разговаривали, они постоянно что-то бормотали, слишком быстро для неё, чтобы понять, и им было всё равно, что она — бедная, потерянная инопланетянка, у которой нет надежды понять их.

Она встаёт и подходит к окну, держа планшет перед собой, как некую печать власти.

— Пожалуйста, послушайте меня. Мне холодно и голодно, и я очень, очень устала. Я напугана. Всё здесь меня раздражает. Я чувствую, что подвожу своих товарищей и свой народ. Это важно для меня, и я терплю неудачу, и я не знаю, почему. Пожалуйста, помогите мне!

Её речь — этот ужасный, недипломатичный тарабарский язык — передаётся на планшет, который старается преобразовать её в красивые узоры и формы. Она запускает воспроизведение в трёхкратной скорости, видя ужасный беспорядок, который, несомненно, является доказательством невозможности перевода.

И всё же, когда она смотрит назад, она видит, что у неё есть их внимание — или, по крайней мере, трое из них смотрят прямо на неё: этот шок контакта, взгляд в глаза, как она бы сделала с человеком, а не с порциидом.

И затем они начинают говорить с ней напрямую. Один обвивается вокруг консоли, двое стоят прямо перед стеклом, испуская быстрый поток возбуждающих узоров. Её алгоритмы перевода пытаются совместить цвета и сопровождающий их сигнал данных, чтобы создать что-то понятное, но это слишком много информации одновременно. Три осьминога, образно говоря, кричат на неё, накладывая друг на друга постоянный поток информации. Она отступает от них, Порция касается её колена в знак солидарности.

Они очень расстроены/смущены/злы/возмущены. В то же время она обнаруживает сигналы, выражающие удивление — шок, отвращение, ужас, изумление, — по поводу того, что они нашли что-то вроде неё, с чем можно общаться. Канал данных несколько раз выдаёт имя Сенкови, что означает, что они, безусловно, знают её вид. Но это не всё. Они предъявляют ей требования, даже угрозы. Они хотят, чтобы она что-то сделала, или не сделала, или…

— Я потерялась, — она делится с Порцией всей информацией, которую получила её программа. Это её ошеломляет. — Я не могу понять, что они…

— Это другие, — Порция снова сосредотачивается на телеметрии. — Они проникли внутрь, и нашим похитителям это не нравится. Они угрожают уничтожить «Лайтфут».

Что, по крайней мере, означает, что они ещё этого не сделали. Она готовится снова проецировать изображение и спрашивает почему, притворяясь, что ничего не знает, что она не виновна, и добавляет в свои слова столько ненужных эмоциональных прилагательных, что чувствует себя актрисой в ужасном спектакле.

Кажется, что непрерывный поток ответов идентифицирует её — нет, людей в целом — с чем-то ужасным. С чем-то, что было угрозой раньше и теперь снова является таковой. В то же время она начинает выделять другие потоки мыслей. Всё ещё есть ощущение удивления и восторга от того, что вообще происходит общение, — не как домашнее животное для давно потерянного хозяина, как, возможно, думал бы Сенкови, а как великие существа встречаются с какой-то забавной архаикой из прошлого, которая может выполнить интересный трюк. Они очарованы ею — нет, всеми ними, включая «Лайтфут». Они любопытны.

Но они напали. Но не все из них, как она считает, и, возможно, любопытство свойственно тем, кто не участвовал в этом столкновении. Однако она всё больше осознаёт, что многие противоречивые и меняющиеся сообщения, казалось, исходили от одних и тех же людей, стоящих перед ней.

Они даже не знают, чего хотят! Но она напоминает себе, что это говорит антропоцентричная вселенная. Они хотят многого. В конце концов, человеческая нейрология работает так же, с противоречивыми побуждениями и стремлениями, бурлящими под поверхностью. Возможно, для этих существ эти импульсы буквально находятся на поверхности всё время.

— Новые записи, — отмечает Порция. Канал данных отображает ссылки на более старые архивы, и Хелена жадно открывает их. Возможно, она увидит лицо Дисры Сенкови, спокойно объясняющего, что происходит.

Но название свежей записи — Юсуф Балтиэль, и это не то, чего она ожидала. Встреча Балтиэля с его сородичами, заражение, кровопролитие…

Части разговора осьминогов внезапно становятся очень чёткими. Это старая запись, и, несмотря на все ужасы, она была тщательно отредактирована и скопирована, но осьминоги не говорят о давней угрозе, а о текущей, и они почти истерически обеспокоены ею. И вот здесь их гнев и их любопытство сливаются в единое целое, потому что они боятся того, что произойдёт, если люди на «Лайтфуте» отправятся на эту внутреннюю планету. То, что заразило команду Балтиэля — и, как она теперь видит, его самого, после его последнего обречённого полёта, — всё ещё там. Это угроза для осьминогов; это угроза для «Лайтфута».

— Мне нужно связаться с ними, — говорит она, но это ничего не значит. Порция уже составляет запрос на начало связи по каналу данных, и Хелена должна сказать, всё ещё звуча как какая-то переигравшая актриса: — Я ужасно обеспокоена безопасностью моих сородичей. Я отчаянно хочу предупредить их об этой чудовищной опасности.

Она ищет понимания в их сущностях. Она жаждет дискуссии между ними, от одного оттенка к другому. Вместо этого они ссорятся, распадаются, кажутся обиженными, игнорируют её и друг друга, создавая непостижимые световые узоры на стенах. И, конечно, зачем бы они согласились на такое требование? Она — их пленница, враг, захватчик, шпион. Что они могли бы получить от этого…?

— У нас есть открытый канал, — сообщает Порция, и её тело выражает весь тот восторг, который её слова не могут передать.