Хелена видит во сне своего деда.

Он был суровым стариком — именно так она его помнит. Он был одним из самых старых на корабле «Гильгамеш» как по прожитым годам, так и, что особенно важно, по объективному времени, прошедшему с его рождения. Он помнил Старую Землю, как почти никто другой, — не Старую-Старую Землю Керн, а её руины, из которых вторая человеческая цивилизация выкарабкалась, когда не было другого выхода, кроме голода и болезней.

Он был суровым стариком и пережил многих своих младших коллег из того самого первого поколения. После того как старик Карст погиб в результате несчастного случая в космосе, Витас так и не смог приспособиться к новым хозяевам, и многие другие ушли из жизни, дедушка просто держался, становясь всё более и более древним, а следующее поколение — и даже поколение после него, собственное поколение Хелены — смотрело на него как на своего рода живой памятник. Помимо собственных рассказов о том, как всё было, он был последней связью с Исо Лейн, которая привела людей туда, где они наконец смогли стать людьми.

Но в последние годы дедушка сильно изменился. Хелена помнила, что, когда ей было, наверное, пять или шесть лет, он просыпался с криками и воплями, в состоянии глубокой печали, сотрясая стены тростью Лейна. Зимы усугубляли это состояние: не только ощущение близости смерти, которое холод всегда приносит старикам, но и собственные воспоминания дедушки о ледяных пробуждениях прошлого. И в его возрасте даже экватор ночью казался слишком холодным. Она помнила его рассказы — или, возможно, она вспоминала записи, на которых он их рассказывал, или даже записи из архивов «Гиль», сделанные в то время, когда он был моложе и всё ещё находился в космосе. Его жизнь была отмечена ужасными пробуждениями — как во время, так и после криосна, — пока корабль-ковчег совершал своё многовековое путешествие. Каждый раз он оказывался в другом времени, в другом мире, менее пригодном для жизни человека. Это было причиной кошмаров: не сам холод, который был лишь триггером, и даже не то, что он мог не проснуться, хотя это была вполне реальная возможность из-за неисправной системы жизнеобеспечения «Гильгамеша». Он боялся снова проснуться в мире, который не понимал, где все остальные успели продвинуться вперёд и оставили его позади. Привыкание к гостеприимству порциидов было нелёгким для всех выживших на корабле — дедушка провёл большую часть своей жизни на планете в человеческом резервате, пока люди изучали обычаи своих хозяев. Он принял это спокойно, потому что все они были в этом вместе, все двигались во времени с одинаковой скоростью. Он испытывал страх только из-за того, что снова потеряет связь со своими сородичами, со своим видом. И тем не менее старение в обществе, которое постоянно меняется, поскольку его члены устанавливают коллективное перемирие с пауками, — это была его неизбежная судьба. Неудивительно, что последние несколько зим были омрачены ночными кошмарами о пробуждении в мире, где никто больше не казался ему понятным.

Во сне, из которого она теперь пытается выбраться, он боролся со своими одеялами — конечно же, шёлковыми, — кричал и отбивался, а она не могла его разбудить или успокоить. Вокруг неё лёд нарастал на стенах, как этого никогда не было на планете Керн, образуя причудливые деревья и наросты, которые постепенно окружали их, и холод проникал глубоко в её кости, и она знала, что если не сможет вырвать старика из его сна, то они оба замёрзнут, потому что он приносил с собой холод из камер сна, вытаскивая его из своих мучительных воспоминаний.

Ей казалось, что этот сон длится вечно, но на самом деле он мог влиять на её сознание лишь в последние несколько мгновений перед тем, как она проснулась, переходя из состояния полудрёмы в глубокий сон, подстёгнутый активностью мозга, а затем в полное сознание, и она чувствовала такой холод, что ей казалось, будто она горит.

Она наполовину вылезла из своего скафандра — по крайней мере, одна рука, плечо и грудь обнажены, словно она начала провокационный стриптиз, пока была заморожена. Сила, которая медленно прижимает её к металлическому полу, частично обусловлена слабой гравитацией, а в основном — электромагнитным полем, воздействующим на её оборудование. Её открытая кожа влажная и онемевшая, покрыта странными фрактальными синяками — спиралями кругов, от отпечатков пальцев до пятнышек, расположенных вихрями по всему телу. Каждый сустав ощущается так, будто его выворачивали назад. Встать оказывается задачей, которую она не в силах выполнить. Она оседает обратно на ледяной металл, и её сознание снова блуждает.

Большие фрагменты информации постепенно складываются в её голове, но некоторые из них явно не имеют значения или даже являются выдумками, и ей трудно определить, насколько важны те или иные воспоминания. Это приводит к новой, фрагментарной последовательности сновидений, в которой она пробивается сквозь повреждённый архив файлов, пытаясь восстановить свой разум из содержимого этого архива, и постоянно обнаруживает, что важные связующие фрагменты данных отсутствуют, неправильно классифицированы или преобразованы в бессмыслицу. Сами данные существуют только в виде эмоциональной или сенсорной информации, что кажется невероятно важным, но также является распространённой чертой её обычных сновидений, что ещё больше запутывает её: что происходит сейчас, а что произошло в прошлом? Однако к этому моменту ясность сознания начинает возвращаться, и она понимает, что всё это упражнение — лишь возможность дать волю своему воображению, чтобы оно бегало и создавало проблемы. Благодаря многолетнему опыту она настаивает на том, чтобы воспринимать данные файлов в виде читаемых символов, задействуя части мозга, несовместимые со сновидениями, и возвращая себя в состояние бодрствования. Она снова открывает глаза — чтобы на этот раз оставаться бодрствующей — и чувствует, что странные элементы сна всё ещё цепляются за неё, словно эта огромная база данных всё ещё висит в её сознании, ожидая, пока она её каталогизирует.

Она находится в комнате, сделанной из металла и прозрачного пластика. Сначала трудно определить её размеры, потому что три стены — это окна, выходящие на другие, похожие камеры, за исключением того, что в тех камерах пол усыпан тем, что выглядит как странно сформированные обломки. И освещение там необычное: одна стена имеет гнетущий сине-фиолетовый оттенок, две другие — ярко-сине-золотые, словно освещённые невидимым солнцем, пробивающимся сквозь…

Воду. И у неё всё на месте, весь контекст, потому что она всё ещё в основном в скафандре, который Керн подготовила для работы в воде. Она и Порция…

Она оглядывается, уже ругая себя. Порция позади неё — у неё на спине и почти полностью в скафандре. Когда Хелена смотрит, кончик одной ноги подёргивается.

Она быстро проверяет состояние своих перчаток, убеждаясь, что они не повреждены, и прикладывает одну из них к животу Порции — точнее, к боковой поверхности, а не к открытой нижней части, потому что основные нервы Порции проходят вдоль живота, и их не стоит трогать. Она посылает несколько тестовых вибраций, но не получает ответа, хотя спина — не лучшее место для приёма и передачи сообщений. Наконец Хелена пытается установить прямой контакт, от импланта к импланту, и получает подтверждение, за которым следуют медицинские диагностические данные. Порция в сознании, но ей очень трудно вернуть контроль над своим телом. Холод сказался на ней сильнее, чем на Хелене, и, по её мнению, она могла повредить несколько суставов ног. Замерзание вызвало разрушительное расширение внутри полости её тела, и, вероятно, у неё будут долгосрочные повреждения органов, которые потребуют ремонта или замены, если представится такая возможность. То есть если они когда-нибудь вернутся на «Вояджер». Хелена знает, потому что — конечно — они находятся в плену у местных жителей, осьминогов, или чего-то ещё.

С разрешения Порции она подключается к системам костюма своей коллеги и включает ускоренный обогрев, который, как она надеется, поможет пауку быстрее восстановиться. Она думает, что могла бы запросить медицинскую помощь, но у неё есть твёрдое подозрение, что их похитители не знают, что делать с человеком, не говоря уже о Порции.

Тем не менее инстинктивная реакция — запросить помощь у местной системы. Она может делать это с семнадцати лет, когда ей были имплантированы базовые устройства, которые в течение пяти лет станут универсальными для людей. Всегда была какая-то система, готовая к приёму сигнала, — будь то порциидская архитектура, самодельная человеческая электроника или превосходные гибриды, отщеплённые от самой Керн.

Она слышит ответный сигнал. Вздрагивает от удивления и чуть не ударяет Порцию локтем в цефалоторакс. Что-то услышало её, что-то странно знакомое. Это немного похоже на взаимодействие со старыми системами «Гильгамеша», немного похоже на попытку понять смысл, исходящий от низкоуровневого узла Керн, который на самом деле не хочет с вами разговаривать. Что-то там есть, что принимает сигнал.

Порция дрожит, её ноги напрягаются и сжимаются, и она отправляет Хелене просьбу о помощи. Зная свою подругу, Хелена понимает, сколько это ей стоит. Порция всегда была движущей силой в их отношениях, она всегда преодолевала трудности в обществе пауков и тянула за собой своего человеческого компаньона. Хелена подходит и изо всех сил пытается выпрямить паука, переворачивая его на ноги с четвёртой попытки и при этом израсходовав всю свою оставшуюся энергию. Порция стоит, дрожа и непроизвольно дёргаясь, пытаясь вернуть контроль над своими конечностями.

Наблюдая за ней, паук наконец выбирается, хотя несколько невнятных движений теряются в системе перевода Хелены. Дрожащие придатки описывают направление: одно из соседних помещений.

Хелена смотрит, но не видит, смотрит снова и снова, и только потом понимает, что часть этого странного, похожего на бетон нагромождения, прижатого к окну, на самом деле является осьминогом, а его кожа имеет цвет и текстуру материала, к которому он прилип.

Она судорожно ищет свою доску, находит её на полу — целую. Что она может сказать? Функционально ничего полезного, но она выбирает несколько цветов, которые, как она надеется, будут дружелюбными, и показывает их этому существу.

Один выпяченный глаз смотрит на неё издалека, а затем тело существа медленно меняет свой серый цвет на лимонно-розовый, близкий к тем цветам, которые она выбрала. Расцветание оттенков гипнотично — оно возникает незаметно по всему телу, а затем постепенно возвращается к монохромной маскировке.

Это наблюдатель, или это такой же заключённый? Она вспоминает дипломата, который пришёл к ним, и его внезапную попытку побега. Удалось ли ему сбежать? Она думала, что нет, поэтому, возможно, он теперь их сосед по камерам.

Карантин.

Она снова надевает свой костюм и делает всё возможное с внутренними обогревателями. В комнате всё ещё очень холодно, но, по крайней мере, батареи Хелены и Порции, похоже… полны. Это неожиданно. Встроенные часы показывают, что они находятся здесь уже несколько дней, вероятно, в состоянии комы, пока местные жители не решили пробудить их. Она просматривает журналы, беспокоясь, что показания могут быть повреждены и она может внезапно потерять всю мощность.

— У нас есть поле для зарядки, — запинается Порция, продолжая свои расспросы. — Кто-то крикнул, получил дистанционную подзарядку. Протоколы, как во времена Старой Империи.

— Достаточно, чтобы быть совместимым, — соглашается Хелена. В ней поднимается волна возбуждения, оптимизм, который она бы не ожидала испытать всего пять минут назад, учитывая их ситуацию. Она следует за той связью, которую обнаружила ранее, ожидая, что её остановят протоколы безопасности или просто проигнорируют. Сначала она ничего не получает: система достаточно знакома, чтобы распознать её попытку подключения, но не более того. Она пытается получить доступ на разных уровнях, упрощая свои запросы, пока не начинает выполнять те же самые технические запросы, которые обычно используются только в самых критических ситуациях.

Ощущение такое, будто она проталкивается в уже открытую дверь. Внезапно перед ней открывается огромная информационная структура, настолько обширная, что её собственные ограниченные системы могут обрабатывать только небольшие её фрагменты, расположенные в странных скоплениях и сочетаниях данных. Практически всё непонятно — числа и данные, лишённые какого-либо контекста или знакомых форматов. И всё же она продолжает углубляться, пытаясь заставить эту систему предоставить ей какую-либо осмысленную информацию, отправляя ей древние протоколы, которые порцииды — через Керн — до сих пор используют, в надежде, что они что-то ей ответят. Она использует всё, что у неё есть, а в её случае это в основном результат работы её программного обеспечения для перевода. «У вас есть что-то подобное?» — спрашивает она систему. «А как насчёт этого?» Она чувствует, что пробирается сквозь какие-то огромные, бесконечные, опасные руины в поисках дверей, которые могли бы подойти к ключам, предоставленным ей случайностью.

И одна такая дверь находится: какой-то фрагмент её программы интерпретации внезапно принимается хост-системой, распознаётся и идентифицируется, и она видит, как открываются двери, как высыпается содержимое архивов, и её охватывает такой объём информации, что ей приходится откатываться назад, слой за слоем, всё дальше и дальше от сути, чтобы понять, на что она наткнулась.

Всё организовано по сложной системе заголовков, и большинство из них непонятны ей: данные, предназначенные не для человеческой классификации. Однако глубоко под этими слоями она обнаруживает имя, вполне человеческое имя: Дисра Сенкови.