— Ну наконец-то! — воскликнул домовой, когда в дверях избушки появилась облепленная снегом фигура. — Вон как метёт нынче! Как бы избушку нашу по самую крышу не засыпало. Ты проехала не иначе, как чудом.
— А я не проезжала — устало выдохнула Яга. — На лыжах пришла.
— На лыжах?
Кот, услышав это, едва не свалился с подоконника.
— Как же дорогу-то нашла? Ведь ничего не видать! Ни земли, ни неба, ни луны, ни Солнца. В лесу всякая тварь попряталась, тропы звериные завалило. Петли да силки придётся потом в сугробах отыскивать. А может и так статься, что пока снег не сойдёт, не найдутся.
— Чего искать-то! — буркнула Яга. — Сама ведь лыжи заговаривала, сама путь им указывала. Мимо плетня никак промазать не могла. А уж в собственном дворе заблудиться невозможно.
— Ну ладно, — успокоенно кивнул Филиппыч. Раздевайся, разувайся, да на печь забирайся. Чай, перемёрзла, пока добралась.
— Да нет, не мёрзла я. Злость, сам знаешь, греет не хуже печи. Лучше налей мне большую чашку чая, да чтобы с мятой. Отопьюсь, отосплюсь, и всё закончится.
— Так это ты светопреставление устроила? — догадался Тимофей.
— Я, — равнодушно кивнула фея. — Представляешь, одна пьяная скотина прилюдно решила меня по заднице шлёпнуть. Словно кобылу какую, словно девку публичную. Сам понимаешь, я такого спустить не смогла. Когда мне в душу плюют, от души и получают.
— Это что же теперь, у нас ни молока не будет, ни яиц, ни мёда? — всполошился домовой, выставляя на стол полулитровую кружку крепкого чая.
— Может не будет, а, может, и будет, — пожала плечами Яга. — Через три дня схожу, проверю. К тому времени они должны так или иначе решить. По-прежнему не останется, это уж точно. А в какую сторону вывернут, сказать не могу. То ли мозги у людей победят, то ли дурь.
— А если дурь? С тобой там ничего плохого не сделают?
— Вряд ли, теперь не средние века. Девок за красоту на кострах не сжигают. К тому же, пообещала. А раз так, придётся идти. Зато буду знать точно, насколько заразно массовое помешательство.
Мария Фёдоровна допила чай, доела откуда-то взявшиеся под рукой коржики. Что-то в коржиках было добавлено. Или так подействовала мята в чае. А, может, вымотали десять километров на лыжах сквозь жуткий буран. Только Яга самым непристойным образом зевнула, едва не вывихнув челюсть, пробормотала заплетающимся языком:
— До утра не беспокоить. При пожаре выносить первой.
Усилием воли разлепляя закрывающиеся глаза, добралась до топчана и даже не стала раздеваться. Упала на лежак и вырубилась.
Тимофей и Филиппыч выпытывать подробности не стали. Но рано утром, сразу после завтрака, отдохнувшей и выспавшейся фее выдали широкую фанерную лопату и отправили расчищать двор. Мол, сама снегу насыпала, сама и убирай. Яга спорить не стала: в конце концов, это справедливо. А потому до самого обеда добросовестно формировала за плетнём ограждающие двор высокие сугробы. А после обеда зачем-то глянула на печь и замерла, потрясённая: вся немалых размеров конструкция была опутана разноцветными нитями.
Вопрос «что за нити» не возник. Понимание пришло мгновенно: заклятия и заговоры. Поразило Марию Фёдоровну не само наличие заговоров на печи, сколько их плотность, количество и взаимное переплетение. Она подтянула поближе табурет и уселась, любуясь открывшейся картиной, словно изысканным гобеленом.
Первым заметил это домовой.
— Изучаешь? — спросил мимоходом.
— Ага! — автоматически ответила Яга, не отрывая взгляда от чудесной картины.
— Поздравляю, — мурлыкнул Тимофей. — До первого уровня силы доцарапалась. Это уже серьёзно, надо бы отпраздновать. Что скажешь, Филиппыч?
— Что скажешь, что скажешь! — проворчал тот. — Молока-то нет!
— Избаловался, — фыркнул кот, — к свеженькому привык. Забыл, как ставил тесто на порошке: молочный порошок, яичный порошок. Яга сгоняет послезавтра в посёлок, разберётся. Ну а если даже и обломают нас местные с молоком, не пропадём. Не в первый раз! И без молока люди живут.
— А коты? — съехидничал домовой.
— И коты тоже, — вздохнул Тимофей. — Молоко, конечно, вкусное. Но жизненной необходимости в нём нет. Честное слово, мне без сгущёнки тяжелее будет, чем без натуральных сливок. Так что не жалей. Мы, считай, половину зимы прожили как сыр в масле. Чего только не было! Да всё, собственно, было, кроме жареной луны и марципанов с кремом.
— Во! — внезапно воскликнул Филиппыч. — Прекрасная идея! Миндаль у нас есть, крем тоже найдётся из чего приготовить. Так что будут на десерт именно что марципаны. И непременно с кремом.
Домовой кинулся в подпечек, загремел там — не иначе, как миндалём, и с головой ушел в любимое занятие. Довольный кот запрыгнул на подоконник и задремал. Или сделал вид, что задремал. А Мария Фёдоровна достала вчерашние покупки, уселась за стол и принялась переписывать из тетради в тетрадь всё подряд, слово в слово.
Филиппыч закончил свои труды к вечеру. Заварил роскошный по зимнему времени чай с летними ароматными травками, открыл банку душистого земляничного варенья и, конечно, выставил блюдо с марципановыми пирожными. Всё было замечательно, нарядно и вкусно. Недоставало только надувных шариков и пирога со свечками.
Кот принюхался к марципанам, поморщился и жестом фокусника достал из воздуха банку сгущёнки. Пробил когтем две дырки в крышке и тут же приложился к лакомству, запив сладость чаем. Домовой на это лишь огорчённо вздохнул, а Яга сообразила: наверняка Филиппыч знает все пристрастия кота. И о том, что марципаны он лопать не будет, тоже знает. Выходит, он специально возился полдня ради неё!
Это открытие настолько поразило Марию Фёдоровну, что она едва не прослезилась. В порыве чувств подбежала к домовому, обняла, шепнула:
— Спасибо!
Тот принялся отбиваться, ворчать, даже пыхтеть, но только фея видела: это всё напускное. А на самом деле Дормидонт Филиппович растроган и польщён.
Через час, когда чай закончился, и даже самые вкусные и аппетитные пирожные не помещались внутрь, Яга спросила:
— Скажите, а что такого важного в этом первом уровне? Отчего радость и веселье? Или это большой-пребольшой секрет?
Тимофей, оторвался от вылизывания измазанной в сгущёнке лапы.
— Никаких секретов. Просто до этого момента все твои успехи могли откатиться обратно, практически до нуля. А теперь — нет.
— А как же знания, заговоры? — удивилась Ядвига.
— Что толку с тех знаний, если силы нет? Ну сотворишь малое заклятье, ну получишь истощение, после месяц не сможешь ничего делать. А на что крупное замахнёшься, и вовсе в ящик сыграешь. Ну а теперь всё, быть тебе феей до скончания дней.
— А сколько всего этих уровней?
— Да кто его знает! — отозвался домовой, — это всё условно. Не существует выше первого каких-то резких градаций и переходов. Ни приборов нет, ни критериев не составлено. Некому, некогда, да и незачем. Сила, она либо есть, либо нет. И ты всегда сможешь заранее понять: хватит ли силы твоей тот или иной заговор сделать. Так что учи заговоры, тетрадку вот переписывай, да просто живи. Повезёт — найдёшь себе мужика хорошего, чтобы любил и берёг. Не повезёт — без него обойдёшься.
— А как же сила?
— А что сила? Она растёт по мере того, как ты её применяешь. Не пользуешься вовсе — не растёт. А на себя силу тратишь или на кого-то ещё, это неважно. Правда, ты-то фея злая.
И Филиппыч с глумливой физиономией подмигнул Яге.
На третий день, как обещала, Мария Фёдоровна отправилась в посёлок. Не сказать, что с лёгким сердцем. Как ни крути, а людям она проблем доставила. Сама двор полдня расчищала, а он ведь далеко не самый большой. Им же пришлось весь посёлок из-под снега выкапывать.
УАЗик так и стоял, брошенный, у крыльца. То ли дед Богдан не смог его завести, то ли попросту не стал возиться. Калитка в воротах оказалась запертой, пришлось стучать. Наконец, в окошке отодвинулась занавеска. Вскоре появился хозяин. Глянул хмуро, пропуская гостью во двор. Баба Стася тоже глядела мрачно. К столу не позвала, присесть не предложила, даже здоровья не пожелала. Уронила скупо:
— Добрый день.
Такое начало не сулило ничего хорошего. У Яги тут же возникло желание развернуться и уйти. Но пересилила себя, заставила остаться, выслушать. Раз в дом впустили, стало быть, есть, что сказать.
Баба Стася помолчала-помолчала, и начала сурово выговаривать:
— Натворила ты делов, девка. Можно подумать, без тебя в посёлке хлопот не было. Так что всё, кончилась тебе малина. Не желает общество с тобой дело иметь. Ступай себе откуда пришла, да впредь к нам носа не кажи.
Если бы Мария Фёдоровна не чувствовала за собой вины, случился бы сейчас новый буран. Но сдержалась, уняла полыхнувший гнев. Ответила в тон:
— Я уйду. Только, баба Стася, скажи сперва: тому пьяному козлу, что публично меня лапать принялся, общество что сделало? Уверена, что ничего. Может, пожурили слегка, а кто-то и по плечу похлопал: орёл, мол, не сплоховал. А надо мной посмеялись: чужачка ведь, подумаешь — по заду шлёпнули, как дешевую шлюху. От неё не убудет.
Бабка стояла молча и глядела всё так же, осуждающе. Если что и дрогнуло в её душе, то на лице это никак не отразилось
— Стало быть, согласна ты, что для молодца это не в укор, — заключила Яга. — Стало быть, если тебя вот так же приласкают, ты будешь довольна и даже счастлива. А теперь вот о чём подумай. Мы с тобой свои дела делали, обществу вашему до них никакого интереса не было, как и нам до этого общества. И кабы не ваш местный алкоголик, так было бы и дальше. Но ты вдруг решила иначе. Что ж, твоё право. Я без варенья и солёных огурцов как-нибудь проживу. А ты? Пройдёт время и кончится твоя заговоренная мазь. Таблетки тебе не помогут, и ты от боли вновь на стенку полезешь. Подруга твоя Степановна корову в конце концов продаст, потому как доить не сможет. Пасечник Фёдор Кузьмич опять почками маяться начнёт. У Таисьи Ивановны мигрени начнутся, ей не до курочек станет. И всё из-за одной пьяной скотины. Что ж, насильно мил не будешь, а сказанного не вернёшь.
Фея шагнула через порог, обернулась, сунула руку за пазуху. Вынула пачку денег, отсчитала сколько-то, положила на порог.
— За аренду транспорта, за овощи, за консервы. Прощай.
Хлопать дверью не стала, прикрыла аккуратненько. С крыльца спустилась неспешно, толкнула воротную калитку. Услышала, как скрежетнул за спиной засов.
На что надеялась, чего ждала? Наверное, что разговор будет не столь категоричным. Что попытаются сельчане выторговать какую-то виру, что попробуют цену ломить за всё подряд. Но и она может на свои услуги цену выставить. Нормальные товарно-денежные отношения, рыночек: эксклюзивный ведь товар, такого ни в одной аптеке не купишь. Кончится всё возвратом к исходному балансу: у людей будут лекарства, у неё — продукты, только циферки на ценниках соразмерно вырастут. А что касается отношений, так она всеобщей любви не ищет, ей конкретные материальные блага требуются.
Полный разрыв отношений Яга тоже предполагала и думала, что вполне готова к такому исходу. Но почему-то грудь пекла обида, а на глаза сами собою наворачивались слёзы. Что ж, поделом ей. Нельзя привязываться к людям. Ты им от чистого сердца добро делаешь, а они в ответ плюют тебе в душу. Короткое заклятье взметнуло снег вокруг феи, пряча её от людских глаз. Только что была здесь, а потом раз — и уже нету.
Баба Стася, едва за гостьей закрылась дверь, опустилась на стул, словно бы разом все силы кончились. Не так всё вышло, совсем не так, как хотелось. Не те слова она сказала, что надо было сказать. А Ядвига гордой оказалась, кланяться да виниться не стала. И ведь в каждом слове права оказалась: и пьяному олуху ничего не сделали, и мази закончатся рано или поздно, и других теперь взять неоткуда будет. Но сказанного и впрямь не вернёшь.
Взгляд упал на лежащие на пороге деньги. Сердце резануло понимание: это не за мешки да банки плата, это отказ от её, бабы Стаси, благодарности. Не придёт больше ведунья, ни за что не придёт.
— Богдан! — крикнула мужа, повинуясь внезапному порыву. — Выскочи за ворота! Вдруг ещё не ушла? Догони, верни!
Сейчас она бы и говорила по-другому, и даже сама прощения бы попросила за чужую дурость и подлость. Не ради целебных мазей, а для того, чтобы исчезли с порога аккуратно свёрнутые купюры.
Старик, будто ждал этих слов, сунулся на улицу, но сколько не вглядывался в снежную муть, не увидел даже бледной тени, намёка на человеческую фигуру. Вернулся поникший, развёл руками:
— С концами пропала.
Повернулся и пошел вон из дома, загремел чем-то во дворе. А баба Стася так и осталась сидеть на стуле с ощущением одновременно беды и вины. И текли по морщинистым щекам слёзы, точно такие же солёные, как и у лесной пришелицы.
Вошел дед, глянул на жену и молча сел рядом. И неизвестно, сколько бы они просидели, если бы не грохнула во дворе калитка. Вскоре затопали по крыльцу, а после в дом ввалилась дородная бабища. Отыскала глазами красный угол, наскоро перекрестилась и прежде, чем поздороваться, поинтересовалась:
— Ну что, приходила ведьма?
Кряхтя, нагнулась раз, другой, скидывая у порога чуни. Протопала к столу, плюхнулась на стул, ухватила из вазочки печенинку и сунула в рот. Размотала с головы тёплый платок и принялась ждать рассказа.
— Приходила, — сухо ответила баба Стася. — Пришла и ушла.
— И что? — тут же навострила уши бабища.
— И всё. Больше не придёт.
— Как не придёт? — изумилась тётка. — Вот же стерва! Одно слово — ведьма.
И тут же принялась жадно расспрашивать:
Что сказала? О чём разговор шел?
Тут поднялся с места дед Богдан. Заявил, в упор глядя на тётку:
— Вот что, Евдокия, не рады тебе здесь. Ступай домой, а в этот дом дорогу забудь.
Тётка удивилась:
— Ты чего, Богдан? Тебя какая муха укусила?
— Ничего. Ступай себе, покуда добром прошу.
Баба Стася попробовала по привычке вмешаться, но дед ожёг её взглядом и, видя, что средство не помогает, добавил кулаком по столу:
— Покудова я в этом доме хозяин! И вот моё тебе слово, Евдокия: ещё на порог сунешься — кобеля с цепи спущу. Уматывай, да побыстрее. А то не погляжу, что женщина, поленом отхожу.
Евдокия фыркнула недовольно, с усилием поднялась, намотала платок, сунула толстые ноги в чуни. Не прощаясь, вышла. Хотела дверью хлопнуть, да старик изнутри придержал, не вышло. Зато отсыревшие чуни скользнули по крашеным масляной краской ступеням. Тётка, не удержав равновесия, плюхнулась на упитанный зад и лихо скатилась вниз по лесенке. С шипением встала на карачки, встала на ноги и вперевалочку направилась к воротам.
Баба Стася глянула на порог: денег не было. Перевела взгляд на деда.
— Воровка, — хмыкнул тот. — Поделом.
Всю дорогу до дома Евдокия кляла и деда Богдана, и бабу Стасю, и жалела только об одном: не встретилось по дороге никого, кому можно было бы рассказать о неблагодарных стариках. Даже магазины оказались закрыты на обед.
— Ванечка, ты дома? — крикнула Евдокия от порога.
— Дома, — показался из комнаты здоровенный детина. Тот самый, из-за которого всё и началось.
— Ты обедал?
— Не-а. Тебя ж нет, кто на стол-то подаст?
— Сейчас, сейчас.
Тётка быстро разделась, повесила тулупчик на гвоздь у дверей и побежала греть суп. От плиты крикнула:
— Всё, прогнали обидчицу твою. Не вернётся более, стервища.
А Ванечка быстро сунул руку в карман тулупчика. Вытащил приличную сумму денег, хмыкнул, быстро накинул рабочую куртку, натянул шапку, сунул ноги в валенки и тихонько вышел из дома.
— Ванечка! — позвала Евдокия. — Иди кушать, всё на столе.
В ответ — тишина. Тётка кинулась туда-сюда, а сыночки след простыл. Она сунула руку в карман — пусто.
Нашли Ванечку наутро в сугробе. Застывшая рука крепко сжимала пустую бутылку. Вызвали полицию, скорую, составили акт и увезли в морг, на вскрытие.