Жизнь в лесу потянулась размеренно и спокойно. Яга читала тетрадь, упражнялась в наложении заклятий и заговоров — тех, на какие хватало реквизита. Не будешь ведь заговаривать амбар от мышей, если нет ни мышей, ни амбара. Зато можно варить всяческие снадобья и накладывать на них различные чары.

Рецептам в тетради был отведён целый раздел. Каждый отвар, каждая мазь описывались детально и в части технологии, и в части действия. И, конечно, указывались совместимые заклятья: это усиливает, это придаёт снадобью узконаправленный эффект, нацеливая на какой-то конкретный орган, это нивелирует побочные эффекты.

Теперь Яга порою воевала с домовым за место у печи. Филиппыч заявлял, что микстуры и мази портят вкус его стряпни. А Мария Фёдоровна напоминала, как была сведена с его носа старая бородавка, отравлявшая нечисти жизнь лет полста, не меньше.

Но бывало и так, что Марию Фёдоровну охватывала неуёмная жажда деятельности: всё же лежать на печке носом в потолок она не привыкла. Тогда домовой срочно прятался в свой подпечек, кот и вовсе уходил в лес проверить силки. А Яга скребла, мыла, чистила, наводя в избушке должный порядок. Но когда она вознамерилась белить печь, Филиппыч отобрал мочальную кисть и занялся делом сам.

К вопросу подошел основательно. Добыл где-то глины, развёл, замазал швы, появившиеся мелкие трещинки, выровнял до почти что идеальной гладкости. И когда глина просохла, тщательно забелил поверхность. Целую неделю домовой ходил важный и гордый, а Яга помалкивала и лишь похихикивала втихаря.

В посёлок Мария Фёдоровна ездила теперь каждую неделю. По будням, чтобы не сталкиваться с гуляющей молодёжью. А днём все на работе. Старики, которые в силе, управляются по хозяйству. Которые силы все поистратили, сидят по домам, смотрят телевизор. Ну и в гости ходят: компашкой всё веселей доживать. Но главное — некому задирать чужачку, некому потребовать отчёта: мол, что ты делаешь в нашем посёлке? Некому прогнать или худое что сделать по пьяному делу. Хотя сделать Яге худое сейчас мало кто сумеет. А если даже сумеет, огребёт последствий таких, что мало не покажется.

Первым делом заезжала к деду Богдану да бабе Стасе. Проведывала стариков, пила с ними чай, макая свежие сушки прямо в кружку. Оставляла там дедов УАЗик и шла по делам. Когда нужно было в поселковую лавку зайти, когда на почту, а когда и в аптеку. Порой там встречаются некоторые травки, не особо чувствительные к способу сбора, зато нужные в очередном зелье.

В этот раз баба Стася взглянула на гостью как-то по-особенному. Спросила:

— А что, Ядвига, любишь ли молоко?

— Как не любить? — тут же отозвалась фея, — люблю. Ну и сметанку, творог, маслице тож.

— Это хорошо, — улыбнулась баба Стася. — Подружка моя корову держит. И молоко у ней, и сметана и всё прочее водится. Только в последнее время руки болеть стали, совсем доить не может. И продавать корову не хочет. Тяжко ей с кормилицей расставаться. Может, посмотришь? Авось, сумеешь помочь. А она уж в долгу не останется. Нам, старикам, нельзя долги копить. Не след их на тот свет забирать, душе покою не будет. А дело это всегда нежданное. Сегодня ходил человек здоровый, улыбался, жизни радовался. А на другой день глядишь — уже в домовине лежит.

— Отчего ж не поглядеть? — ответила Яга. — Идём, баба Стася, проведаем твою знакомицу. А то ведь пока не погляжу, и сказать ничего не смогу.

Идти оказалось недалеко: бабы Стасина подруга жила через два двора. Дом высокий, двор крепкий, ворота недавно подновили. Наличники синим крашены, рамы оконные белым отведены. Зауголья дома доской забраны, чтобы вода на торец бревна не лилась, чтобы венцы не гнили. Всё по уму, всё как надо. И подруга с виду — справная хозяйка. Немолода уж, но и не стара. До дряхлости ей далеко, такие колодой на печи не лежат. До самой смерти всё по хозяйству шебуршат — в меру сил, конечно.

— Здорово, Степановна! — перешагнув порог, провозгласила баба Стася.

— И тебе не хворать, Станислава, — ответила хозяйка. — Проходи в дом, и гостью свою прихватывай. Это ж та самая, что тебе спину поправила?

— Она, она.

— Ну так поднимайтесь.

Во дворе пахло навозом. Следом за бабой Стасей Мария Фёдоровна взошла на высокое крыльцо. Низко пригнувшись, переступила высокий порог. Пока разувались, вошла хозяйка. Хлопнула толстой дверью, обитой по кругу кошмой. Постановила:

— Давайте сперва к столу. Как знала, с утра булок настряпала.

Сколько сил требует работа с тестом, Яга знала. Пробовала под присмотром Филиппыча. А руки у Степановны и впрямь болят, она чувствовала. Такая противная ноющая боль, не особо сильная, но постоянная. А иногда так отдаёт, что непонятно, куда деваться. Вот и сейчас влупило. Бабулька, хоть в лице нисколько не переменилась, но скрючившуюся кисть прижала к телу под грудью, словно бы пытаясь согреть суставы собственным теплом.

— Давайте, помогу.

Гостья подскочила и, не спрашивая разрешения и не особо обращая внимания на хозяйкины охи насчёт неловкости, сама, слушая лишь своё чутьё и поглядывая на согласные кивки Степановны, накрыла стол, выставила посередине блюдо с плюшками да пирогами, и только потом присела сама.

Хозяйка взглянула одобрительно, хотя вслух сказала совсем иное:

— Ну зачем! Я и сама бы всё сделала.

А когда Мария Фёдоровна вышла в сени по надобности, вполголоса шепнула бабе Стасе:

— Справная девка. Повезёт мужику, которому достанется.

На что подруга ей успела ответить:

— Ты где ж видала, Степановна, чтобы ведьмы отдавали выбор мужику? И неизвестно ещё, будет ли мужику тому жизнь в радость

— Так она…

Хозяйка, распахнув широко глаза, прикрыла округлившийся рот ладошкой.

— А то ты сразу не увидела! — укорила баба Стася. — Но порядочная, слово твёрдо держит и за сказанное отвечает.

Потом было недолгое, всего-то на полчаса, чаепитие с пустыми застольными беседами. А когда чашки опустели, началось и главное.

Убирать со стола Степановна гостье не позволила. Сдвинула угощение на дальний край. Спросила:

— Как звать-то тебя, девица?

— Ядвигой зовите, — нейтрально отозвалась Мария Фёдоровна.

— Ну а меня все Степановной кличут. Ну или Зоей Степановной, если уж совсем молодёжь. Стаська баяла, ты врачевать умеешь. Так ли? С руками последний месяц сильно уж маюсь. Ты погляди, можно ли как-то поправить дело.

— А чего тут глядеть? И так ясно: артрит у вас. Свою мазь я только летом приготовить смогу, когда травки нужные вырастут. А пока дайте посмотреть, чем сейчас руки мажете.

Степановна поднялась из-за стола, пробежала через комнату к комоду под кружевной салфеткой, выгребла из верхнего ящика охапку тюбиков и высыпала их на стол перед Ягой.

— Вот. Когда одним намажу, когда другим, а толку, чем ни мажь, всё одно нет. Может, на магазинское наговорить сумеешь? Вон, как Богдаша нынче по двору скачет! В лавку без палки ходит. Довольнющий — страсть.

Яга настроилась, сосредоточилась и принялась один за другим вдумчиво перебирать мази, крема, гели — всё, что рекомендуют в аптеках и по телевизору от боли в суставах. От одного крема почудился слабый, едва заметный отклик. Остальные — хлам. Либо пустые, либо не для этой хвори. Она отодвинула груду тюбиков, оставив перед собой один. Спросила:

— Есть чистая стеклянная банка с крышкой грамм на сто пятьдесят-двести?

— Есть, как не быть!

Искомое появилось на столе через полминуты. Пока Степановна убирала ненужные крема, Яга распотрошила тюбик, выдавила содержимое в банку. Вышло чуть меньше половины.

— Теперь три капли вашей крови.

— А это ещё зачем? — насторожилась хозяйка.

— Чтобы мазь ваша действовать начала. Немного силы в ней уже имеется. Я заговором ещё добавлю. Но чтобы помогало, надо всё это чуток подтолкнуть, заставить работать. Летом я пошла бы в лес, нарвала трав, сварила нормальную мазь и дело с концом. А с этой непонятной лучше перестраховаться.

Тут Мария Фёдоровна сообразила суть вопроса.

— Да не мне кровь, в мазь капнуть, чтобы на вас её настроить.

— А-а! — облегчённо протянула бабка.

Ухватила было нож, но Яга предупредила:

— Только три капли. Четвёртая всё испортит.

Тогда Степановна добыла из шторы цыганскую иглу, без колебаний кольнула палец и принялась считать:

— Одна… две… три!

— Довольно! — скомандовала фея и утащила со стола баночку.

Тщательно перемешала содержимое и принялась бормотать под нос заговор. Бабки навострили уши, но как ни старались, ни слова разобрать не сумели.

Яга закончила, протянула готовую мазь хозяйке.

— Мазать первую неделю утром и вечером. Понемногу. Вон, баба Стася подскажет, сколько. Больше — не значит лучше. А там я приду, погляжу, скажу, что дальше делать. В аптеке спросите точно такую же мазь. Такого же завода и той же партии. Другая может не подойти, деньги впустую потратите. Следите, чтобы корове на вымя ни даже маленькой капелюшечки не попало. Животина мучиться станет. И последнее: носите варежки. Как на холод идти, даже во двор, надевайте обязательно. Чай, не девочка уже, поберечь руки надо, а то придётся бабе Стасе ходить к вам, кормить с ложечки. До лета доживём, а там я нормальную мазь приготовлю. Но руки всё равно берегите. Ну, мне пора.

И поднялась с места.

— Погоди, девонька, — засуетилась Степановна. — На-ка вот:

Она открыла холодильник, выставила на стол трёхлитровую банку молока да пол-литра сметаны. Добыла откуда-то шитую из плащовки сумку из тех, что нынче кличут «шопперы» и, обернув банки газетой, аккуратно поставила в сумку. С благодарностью вручила фее.

— Ты как через недельку придёшь, я маслица собью домашнего, да молока оставлю неснятого. Только банки, как молоко выпьешь, обратно верни.

Мазь помогла. Да так, что Степановна о руках и думать забыла. Через неделю вместе с молоком и маслом выложила на стол точно такой же тюбик мази, пустую банку и приготовила цыганскую иглу. Когда снадобье было готово, хозяйка спросила:

— А те, другие мази, их куда девать?

— А куда хотите. Хотите — на помойку выбросите, хотите — по знакомым раздайте. Может, кому и подойдут.

А ещё через неделю у Яги завелись клиенты. И с тех пор в избушке в глубине леса не переводились молоко и сметана, куриные яйца, мёд и всяческая домашняя консервация. Не то, чтобы всё шло в оплату за услуги. Что-то Мария Фёдоровна и за деньги брала. Но теперь ей, что бы не спросила, продавали по самой низкой цене, только чтобы себе не в убыток.

Кот блаженствовал: у него теперь почти каждый день была своя кружка молока. Да и Филиппыч любил забелить чаёк. Опять же, какой может быть борщ без сметаны! Ну и масло покупное никогда не сравнится с домашним. И блины да оладушки в мёд макать — сплошное удовольствие.

* * *

— А что, переписать тетрадку себе можно? — спросила как-то Яга домового.

— Можно, конечно. Бери, да пиши.

— А переписанное не полыхнёт, если из избушки вынести?

— А с чего ему полыхать? — удивился Филиппыч. — Заклятья на твоей тетради нет — она и не полыхает. Но только если вынесешь наружу, за тетрадью сама следи. Чтобы никто посторонний не прочёл или, того хуже, себе не забрал. Не ровен час, попробует человек что-нибудь сотворить, а силы у него твоей нет. Вот и помрёт скоропостижно, а погибель его на тебя ляжет. Это тяжко, если зряшная смерть случилась, да по твоей вине. Ну да в тетрадке обо всём сказано, прочтёшь.

На другой день Мария Фёдоровна отправилась в посёлок. Вне графика. Зажгла её мысль: переписать себе тетрадку. Не век же в избушке вековать. Рано или поздно придёт время к людям возвращаться. А заклятий, наизусть выученных да многократным повторением отработанных, набралось не так уж много. Нужна шпаргалка, куда в любое время нос можно сунуть, да память освежить. А есть и такие заклятья да заговоры, которые редко используются, которые переписывать на отдельный листок надо и с него зачитывать.

Как обычно, Яга оставила машину деду Богдану. Поздоровалась с бабой Стасей, поглядела-послушала её спину и побежала в центр за канцелярией, обещая вернуться к чаю через часик.

Народу нынче на улицах посёлка было изрядно. Яга быстренько прикинула календарь: ну да, суббота. Вот же угораздило! Лучше бы воскресенье. В воскресенье мужики по домам сидят, с похмелья маются. А в субботу полно пьяных дураков.

Водка на какие только подвиги не сподвигнет! Утром каяться будут, стыдиться, краснеть. Ан дело-то сделано, гадость нагажена. Напорчено, накручено, наломано, изобижено. И ведь что бы не натворили, хоть даже самого страшного и невозможного, придут как ни в чём не бывало прощения просить. Простишь — в следующий раз, как нажрутся, ещё и не то сотворят. А не простишь — обидятся и то же самое сделают уже со зла, по-трезвому. Не доходит до них, что есть вещи, которые нельзя прощать ни за какие коврижки.

Вон троица идёт пошатывается. С утра парни шары залили, теперь приключений на задницу ищут. Своих, может, и не тронут. А вот чужую бабу — запросто. Конечно, Яга может за себя постоять. Но — вот парадокс — за это её весь посёлок станет осуждать. А вот если бы пострадала, стала жертвой — тогда судили бы парней. Но не слишком строго. Они ж пьяные были, не соображали. Трезвые ведь такой дичи не творят, стало быть, хорошие. Кто виноват? Водка!

Мария Фёдоровна взлетела на крыльцо промтоварного магазина, скрылась за дверью. Выдохнула:

— Добрый день!

В очереди нашлись знакомые женщины, поздоровались. В принципе, это даже хорошо, что очередь. На людях орлы буянить не станут. Пока все бабульки отоварятся, загулявшие парни подмёрзнут, да пойдут куда-нибудь догуливать. А Яга спокойно вернётся к бабе Стасе.

Бабки да тётки оглядели чужачку и вернулись к своим разговорам. Очередь двигалась неспешно: каждая брала всякого разного помногу, чтобы дважды не ходить. Продавщица, унылая тётка средних лет, только и успевала бегать на склад за товаром. Дверь скрипнула, открываясь, и все тут же обернулись на вошедшего. А вошел один из той троицы. Наполнил магазин запахом свежего перегара. С трудом выговорил:

— Здрась!

И встал, покачиваясь у двери.

Бабки поглядели на него хмуро, но вслух ничего не сказали. Только разговоры свои прекратили. У Яги возникло чувство засады: что не сделаешь, всё плохо. Как назло, очередь задвигалась быстрее. Видимо, без разговоров и продавщица стала быстрее шевелить руками. Пришла очередь Марии Фёдоровны.

— Три общих тетради в клетку и ручки. Две синие, одна красная.

— Стержни запасные брать будете? — осведомилась продавщица.

— А у вас есть? — обрадовалась Яга.

— Вон, на витрине, — тыкнула пальцем продавщица. — Смотреть надо.

— Дайте четыре штучки синих. И пакет, чтобы всё сложить.

Мария Фёдоровна расплатилась, шагнула к двери. Судя по всему, дружки-алкоголики свалили в тепло. Третий покачивался у дверей и, казалось, спит по-лошадинному, стоя. Но стоило открыть дверь, как алкаш очнулся и смачно шлёпнул Ягу по заду.

— Ах ты ж…

И она выдала такую тираду, что мужик едва не протрезвел. Никто и никогда в самые «добрые старые времена» не позволял себе такого в отношении неё. В груди вскипело, взбурлило и выплеснулось внезапным обильным снегопадом, мигом завалившим весь посёлок.

— Что б до конца жизни тебе ни одна баба по доброй воле не дала! — закончила Яга и вмазала мужику по морде. За окном поднялся ветер, запуржило, замело. А пьяница как стоял, так и повалился на пол.

— Убила! Как есть убила! — завопили бабки.

Кинулись к мужику, давай тормошить. А тот обложил их корявыми бессвязными матюками, повернулся на бок и захрапел. Ядвига плюнула на тело, вышла и в сердцах саданула дверью о косяк.

Как она шла до двора бабы Стати, не помнила. Не встретила по дороге ни души, улицы в момент опустели. Только ветер, снег, да злая фея. В сенях коротеньким жестким веничком обмелась, вошла в дом.

— Ты гляди, чего на дворе-то деется! — заохала старушка. — Давай раздевайся, да к столу садись, почаёвничаем.

Мария Фёдоровна глянула на бабку, помотала головой.

— Извини, баба Стася, не до чаю нынче. Домой пойду. Машина не проедет сегодня, пускай уж здесь остаётся. В другой раз возьму.

— Да как же ты дойдёшь-то! — всполошилась баба Стася.

— Дойду, — упрямо повторила Яга. — У меня в машине лыжи, они сами дорогу знают. Мне только ноги передвигать остаётся. Буран к утру кончится, а я дня через три после того приду. Тогда и чай, и всё прочее будет.

Коротко попрощалась и ушла в белое молоко, накрывшее посёлок.