В большой внедорожник можно уместить много всего, особенно если сложить задние сиденья. Мария Фёдоровна выкатила из супермаркета восемь с горой наполненных тележек: консервы, крупы, чай, сахар, соль, специи. Даже спички не забыла. Для неё одной этих запасов запросто могло бы хватить на те самые обещанные полгода.

Мария Федоровна села за руль и не спеша поехала, не слишком-то следя за маршрутом и во всём доверившись навигатору. Где приятный женский голос говорил, что нужно налево, там поворачивала налево. Где требовал рулить направо, там послушно рулила направо.

Когда проезжала мост через безымянную речку, в кармане заблажил, завибрировал телефон. Этот звук отчего-то вызвал у женщины жгучую ненависть. Открыть окно — плёвое дело. Секунда — и плоская коробочка перелетела через перила и ушла без следа в чёрную осеннюю воду. Поди, найди её теперь! В неизвестно каком посёлке Мария Фёдоровна выгребла деньги со всех своих карточек, а сами карточки закинула в урну.

Дорога постепенно становилась уже и хуже. В какой-то момент пошел снег, укрывая чёрную размокшую землю белым покрывалом. Запиликал навигатор: потерял связь со спутниками. Возвращаться казалось немыслимым, об этом даже думать не хотелось, и Мария Фёдоровна поехала дальше, не слишком беспокоясь о дальнейшем. Ведь все дороги куда-нибудь да приходят.

Через полчаса навигатор вновь подал признаки жизни. Потребовал:

— Поверните налево!

Мария Фёдоровна помедлила, притормозила: на экранчике навигатора линия маршрута действительно круто заворачивала и уходила в лес. Беглянка вгляделась в дорогу: через десяток метров по левой стороне и впрямь виднелась своротка. Он неё едва заметная колея уходила к узкому просвету в тёмном частоколе сосен. Мария Фёдоровна ещё немного посомневалась, но всё-таки свернула и тихонько поехала сквозь лес. Джип раскачивался на кочках, переваливался из ямы в яму, переползал раскисшие лужи, а позади колею тут же укрывали крупные белые хлопья.

Стемнело, но Мария Фёдоровна не торопилась включать фары. Почему-то она прекрасно видела в сумерках. Навигатор вновь потерял сигнал, но конец дороги, очевидно, был уже близок. Вскоре чуть заметная колея упёрлась даже не в ворота — в кинутое на два столбика прясло, подвязанное мочальной верёвкой. Пришлось выходить из тёплой кабины, открывать проезд, загонять джип внутрь огороженного пространства и вновь подвязывать прясло к столбику. Здесь же, внутри загородки, нашелся домик. Небольшая избушка на сваях со сложенной из валежника хлипкой даже на вид лесенкой.

Марию Фёдоровну посетило сомнение: неужели муж действительно ездил именно сюда? Странно: при жизни он считался, скорее, сибаритом, чем аскетом. Но в любом случае нужно где-то переночевать. Так почему бы не здесь? Утром, на свежую голову, она во всём разберётся.

Разбирать вещи не хотелось, из машины они никуда не денутся. Мария Фёдоровна вытащила наугад один из пакетов и осторожно поднялась по лесенке. Постучала в двери, подала голос:

— Эге-гей, хозяева! Есть кто дома?

Никто не ответил. Ну а раз никто не возражает, она вошла в избушку. Старательно вытерла ноги о половичок у входа, встала посередине и огляделась. Света, проникающего внутрь через два небольших окошка, хватало, чтобы рассмотреть главное.

Дом как дом. Главное — не дует, и печка есть. И крыша не течёт. И вот, в углу — топчан, застланный лоскутным одеялом, у окна — стол, у стола два крепких табурета. В подпечке пара охапок сухих дров, кусок бересты. Бери да растапливай.

С печкой Мария Фёдоровна обращаться умела. Открыла заслонку в трубе, уложила первую партию полешков, выгребла из карманов горсть чеков и чиркнула спичкой. Бумага полыхнула легко, ярко осветив топку, пробив застоявшийся в дымоходе столб холодного воздуха. Теперь пришла очередь бересты. От неё занялись дрова. Пять минут прошло, не больше, а в печи уже горел огонь.

На загнетке нашелся алюминиевый чайник, изрядно битый жизнью, а в небольших сенях — кадка под воду. Сейчас кадка была пуста, но Мария Фёдоровна предусмотрела всё. В том числе, пятилитровую бутыль с водой. Чайник встал у огня, а беглянка, заперев и машину, и двери в избу, подтянула табурет к печи. Села напротив печного устья, прислонившись спиной к стене и, наконец, позволила себе расслабиться.

Сердитое пыхтение вернуло Марию Фёдоровну в реальность. Оказывается, она успела задремать. Дрова в печке еще не прогорели, но были близки к этому. Зато чайник вскипел и плевался водой на камни пода.

Во взятом из машины пакете обнаружились заварка, сахар и овсяное печенье, а на столе — жестяная кружка. От печи по дому потянуло блаженным теплом, выгоняя прочь холод и сырость. Чай — крепкий, сладкий, горячий — согревал тело, принося телу покой и благостность. И так хорошо было сидеть в этом невесть где находящемся доме, что Мария Фёдоровна почти поверила: все проблемы теперь позади.

Чаёвничать пришлось мало не до полуночи, пока не изошли на нет синие огоньки угарного газа на углях. Со слипающимися глазами Мария Фёдоровна закрыла задвижку в трубе, прикрыла загнеток заслонкой от случайной искры и повалилась на топчан. Жесткое дощатое ложе показалось ей сейчас желанней разрекламированного суперматраса. Она рухнула на лежанку, укрылась тощим одеяльцем и провалилась в сон, черный и непроглядный, как осенняя ночь.

Проснулась Мария Федоровна в кои-то веки сама, не по будильнику. Потянулась так и сяк, не открывая глаз, и вдруг вспомнила: ей же на работу! Рывком села на лежанке и с облегчением выдохнула: померещилось. Теперь нет ни телефона, ни кучи жадной, наглой и хамовитой как бы родни, ни работы, ни шефа, ни толпы захребетников. Даже просто наглых мажоров нет.

В доме чуть пахло дымом, теплом, а ещё, почему-то, блинами.

— Доброго утречка, красавица, — раздался откуда-то из-за спины незнакомый голос.

Мария Фёдоровна мгновенно развернулась. В руках непонятно как образовалось древко. Беглянка наставила деревяшку, увенчанную железной рогулькой, на сидящего за столом странного человечка: маленького, заросшего бородой до самых глаз, да и волосатого непомерно. Одет человечек был в заплатанные холщовые штаны и серую косоворотку с вышитыми по подолу, вороту и рукавам узорами. На ногах маленькие лапоточки поверх чистых онучей из всё того же небелёного холста.

— Но-о, развоевалася! — упрекнул человечек. — Ты бы, красавица, ухват на место воротила, спросонья умылася, да за стол садилася. И пошустрей, а то блины простынут.

Тут только Мария Фёдоровна разглядела, что на столе рядом с чайником на глиняном блюде лежит высоконькая стопка свежих блинов. А из стоящей рядом небольшой плошки тянет мёдом.

— Учуяла? Давай шустренько. Дел сегодня много, а темнеет рано.

И, видя, что женщина не двигается с места, прибавил:

— Ну не стой ты! Раз уж приехала сюда жить, всё тебе расскажу и покажу. Но блины греть не стану, и чай хлебать будешь холодным. А ещё минуту простоишь, и не расскажу ничего.

— А ты кто? — не выпуская из рук ухвата грозно спросила Мария Фёдоровна.

— Домовой я здешний, — сообщил человечек, — а звать меня Дормидонт Филиппович.

— А откуда ж ты, Дормидонт Филиппович, взялся?

Мария Фёдоровна шагнула к столу, держа перед собой ухват.

— Ишь, какая! — возмутился домовой. — Русским языком сказали: умывайся, да к столу садись, тогда и все ответы получишь. Ан нет: кочевряжиться принялась, требовать. Ты кто здесь? Покуда ещё никто, а вести себя не научишься, никем и останешься. На неряху да грязнулю даже смотреть противно. А железякой будешь тыкать, и вовсе говорить с тобой не стану. Разбирайся сама, как хошь.

И человечек исчез. На столе остались лишь закопчённый чайник, да стопка остывающих блинов. Мёд исчез вместе с домовым, как и не было его.

Мария Фёдоровна, всё ещё шипящая одновременно от страха и от злости, оглядела домик, но никого не увидела. Глянула на штуковину в руках и в сердцах швырнула её на пол. И тут же по ушам ударил неожиданно громко прозвучавший голос домового:

— А ну не смей в моём доме пакостить! Враз на двор выставлю, и ступай себе откуда пришла. Ишь, какая фря выискалась!

После окрика, прилетевшего словно бы из ниоткуда, страх у Марии Фёдоровны совершенно исчез. А злость, напротив, разрослась, затопив сознание. Она протянула руку, и ухват тут же сам прыгнул в неё.

— Ах ты нечисть небритая! — вполголоса произнесла Мария Фёдоровна с такой жуткой интонацией, что в подпечке что-то мелко задребезжало. — Ты меня ещё учить вздумал? В порошок сотру стервеца!

Серое утро в окошках враз почернело, и вновь, как и накануне, хлестанул дождь. Да не просто дождь, а целый ливень, каким не то, что избушку на сваях, а и большие сёла смывало. В подпечке пискнуло, простучали по полу лапоточки, да хлопнула входная дверь. А Мария Фёдоровна, уже не в силах остановиться, грохнула пяткой древка об пол и сверху, из почерневшего неба, звезданула молния прямо в ухват, пробив при этом и крышу, и потолок.

— Да я вас всех сейчас!..

Договорить она не успела. Чёрная тень сквозанула через дыру в потолке, а в следующий миг Мария Фёдоровна заорала от боли в ноге. Глянула — в икру всеми лапами вцепился здоровенный чёрный котяра. А руки-то заняты дрыном!

Разгневанная женщина попыталась садануть кота ухватом, но тот ловко перескочил на другую ногу — опять всеми когтями, а сила удара без остатка пришлась по собственной ноге. Мария Фёдоровна взвыла и вновь попыталась шандарахнуть кота палкой. Но тот резво пополз по ноге вверх, и удар опять пришелся по родному телу.

Теперь у Марии Фёдоровны отчаянно болели обе ноги, и ещё спина. Спасаясь от кота, женщина отбросила ухват и попыталась стащить зверя с загривка, но тут почувствовала на горле кошачьи когти. Все пять с правой передней лапы. Остальные пятнадцать оставались воткнуты в спину. Это был проигрыш. Стоит дёрнуть зверюгу, как острые крючья распластают шею. А потом секунд десять-пятнадцать — и конец.

Мария Фёдоровна замерла, шипя от боли в спине. Про ноги она временно забыла. А кот, не отпуская свою жертву, внятно произнёс:

— Ну что, навоевалась? Сдаёшься?

Деваться было некуда, и Мария Фёдоровна признала своё поражение:

— Сдаюсь.

— Чудить больше не станешь?

— Не стану.

Мария Фёдоровна попыталась было привычно мотнуть головой, но при малейшем движении когти сильней впились в шею, и она вновь замерла.

— Пообещай! — жестко потребовал кот. — Так, чтобы слово своё нарушить не смогла.

Сейчас, когда волна слепящего гнева схлынула, Мария Фёдоровна и сама поняла, что перестаралась. Что не права. Что повела себя по-идиотски, и вообще показала себя неблагодарной скотиной. Но и подчиняться какому-то коту казалось для неё до крайности унизительным.

— Обещай! — вновь потребовал кот и чуть напряг лапу.

Шею ощутимо кольнуло в самых уязвимых местах, а кот развил тему:

— Лучше уж мы с Филиппычем на пару мыкаться станем, нежели тупую бабу без царя в голове к себе в дом примем. Труп как-нибудь в лесу спрячем, белые косточки звери лесные порастащут, а машина твоя как стоит, так в землю и уйдет. Ни следочка не останется, будто и не было никого. Обещай!

Раз уж всё пошло настолько всерьёз, Мария Фёдоровна приняла решение: пообещать. Она ведь и впрямь зла не желала ни тому волосатику, что домовым себя назвал, ни говорящему коту. Но теперь ей на слово не верят, а, значит, придется предоставить какие-то доказательства повесомее.

Она сосредоточилась, заставив себя отстраниться от боли в спине, и торжественно произнесла:

— Обещаю, что по своей воле не причиню никакого вреда жильцам этого дома, если они своими действиями не вынудят меня к этому.

— Запечатай свои слова, — потребовал кот.

— Как? — огрызнулась Мария Фёдоровна.

— Вот недотёпа! — вздохнул хвостатый. — Сделай, чтобы гром грянул, чтобы молния сверкнула. А как — это тебя спрашивать надо.

Мария Фёдоровна, присела, морщась и шипя от боли, подобрала с пола ухват и, опираясь на древко, вновь поднялась. Повторила вслух обещание и в очередной раз долбанула пяткой черена по полу. За окном грохнуло, сверкнуло, и чернота снаружи начала понемногу рассеиваться.

Кот, втянув когти, ловко спрыгнул на пол и брезгливо заявил:

— Ну и натворила же ты делов! Ишь, сырости сколько — целый потоп.

Мария Фёдоровна поглядела: сквозь дыру в потолке лил дождь, и на полу образовалась немалых размеров лужа.

— Это что, я сделала? — ужаснулась она.

— А кто ж ещё! — раздался ворчливый голос от дверей. — Ещё немного — и разнесла бы всю избушку на клочки. А ведь зима на носу! Того и гляди, замерзнет всё, холода начнутся. Тебе-то начхать, покойники не мёрзнут. А нам с Тимофеем куда деваться?

Мария Фёдоровна покраснела до свекловичного колора.

— Я не специально…

— Не специально! — передразнил её домовой. — Тащи кадку из сеней да ставь её под дыру, а то скоро жабры отращивать придётся. И собирайся, пойдём крышу латать. Сама набедокурила, сама и чини порушенное.

Как чинят крышу, Мария Фёдоровна не представляла. Да и о том, как работать молотком знала лишь теоретически. К счастью, ничего этого от неё не потребовалось. Домовой оседлал конёк крыши и лишь командовал:

— Бери доску! Вон ту! Да не эту, следующую! Во, вытаскивай.

Мария Фёдоровна, засаживая ладони занозами, выдернула нужную доску из штабеля, а домовой уже подпрягал к делу кота:

— Тимофей! Не в службу, а в дружбу, продорожь досочку.

Кот, не возражая, выпустил один коготь и провёл им вдоль доски. Закудрявилась яркая желтая стружка.

— Не стой пнём, собирай растопку, — уже Марии Фёдоровне скомандовал домовой.

Та сорвалась с места и принялась подхватывать стружку прежде, чем она падала на вымокшую до состояния почти болота землю, и укладывать в указанный домовым берестяной туес. Кот же тем временем провёл когтем вдоль доски с другой стороны, образуя аккуратные канавки для стока воды. Мария Фёдоровна без труда представила себе, с какой легкостью эти когти могли переработать её саму на фарш, и опасливо поёжилась. Было ясно, что её пожалели. Несмотря на глупые выходки, не захотели доводить дело до крайностей, решили сперва привести в разум да поговорить. Но это же означало, что она этим двоим за каким-то лядом нужна.

Тем временем нагнанные Марией Фёдоровной чёрные тучи растянуло ветром, и небо снова стало привычным, октябрьским, мутно-серым. Сквозь хмарь смутно маячил тусклый кружок солнца. Ливень прекратился, сменившись обычной осенней моросью.

— Бойся! — крикнул с крыши Дормидонт Филиппович.

С крыши вниз скользнула старая доска. Ударилась концом, с громким треском сломилась пополам по тому месту, где зияла ровная с обугленными краями дыра. и хлопнулась наземь уже двумя кусками. Мария Фёдоровна сообразила и одну за другой утащила половинки в штабель.

— Подавай! — вновь принялся командовать домовой.

Мария Фёдоровна поднатужилась, подняла подготовленную доску и прислонила её к краю крыши. Чуть передохнула и, взявшись за нижний конец, принялась пихать её наверх, к домовому.

Тот был наготове. Ухватил доску, втянул на приготовленное место, ловко заправил конец под охлупень и в два удара загнал первый гвоздь. Мария Фёдоровна и моргнуть не успела, как домовой приколотил доску во всех полагающихся местах и отпилил ножовкой выступающий кусок.

— Ну вот, буркнул он, — на первое время хватит. А ты гостьюшка незваная, дрова тащи. Избушку всю выстудила, наново печь топить придётся. Вон поленница, позади тебя.

Вдоль изгороди стояла аккуратно уложенная поленница. Большущая, в три ряда, высотой каждый по плечо. Ближний ряд с одного боку был уже чуточку разорён. Мария Фёдоровна полешко за полешком набрала полную охапку и отправилась в дом, внутренне готовясь к серьёзному разговору.