— Хватит с меня!

С этими словами Мария Фёдоровна хлопнула на стол шефа заявление.

— Я увольняюсь.

— Но, может быть, вы еще немного поработаете? — осторожно предложил директор. — Вы ведь сами знаете: всё на вас держится.

— Вот именно! Все бездельничают, чаи гоняют, по больничным сидят, и только я пашу как проклятая с утра до вечера. Причём за ту же самую зарплату. И сколько бы я ни работала, премию мне ни разу не выписали.

— Ну что вы преувеличиваете!

Директор знал потайные струны характера Марии Фёдоровны и пользовался ими без зазрения совести.

— Напротив, все вас уважают, оберегают…

— Оберегают, да? В лицо улыбаются, а за глаза смеются. Дурой называют, идиоткой. Спорят, сколько ещё на меня сгрузить можно прежде, чем я сдохну. И не говорите, что это не так, сама слышала. Своими ушами. И слышала, о чём вы с приятелем своим говорили. И как меня ему описывали.

— Не может быть! — возмущённо заявил шеф. — Вы наверняка меня с кем-то спутали.

— Ваш козлетончик ни с кем не перепутаешь, — усмехнулась Мария Фёдоровна. — Подписывайте!

— Ну, если вы так настаиваете… — врастяжечку произнёс начальник, вопросительно глядя на пока ещё подчинённую. — Может, всё-таки передумаете? У вас ведь здесь и стаж, и опыт, и почти уже выслуга, и замену такому специалисту трудно подобрать.

— Ничего. У вас десять человек подчинённых, сообща справятся. А если нет — выгоните этих дармоедов к чёртовой бабушке и наберите нормальных, которые будут действительно работать, а не зады о стулья плющить.

Тут шеф сделал вид, что вспомнил:

— Кстати, согласно КЗОТу вам еще придётся отрабатывать две недели.

— Как бы не так! — Мария Фёдоровна растянула губы в презрительной ухмылке. — У меня отпуск за три года не отгулян. Так что вот заявление на очередной отпуск, как раз на две недели, а остальное пусть компенсируют деньгами.

Директор увидел, что уговоры не помогают и перешёл к другой методике. Он сдвинул широкие брови, изобразив на лице строгость на грани угрозы.

— Сейчас я вас отпустить не могу, — он отодвинул заявление на отпуск. — Я обязан думать о вверенной мне организации. Вот отработаете две недели, передадите дела вновь принятому сотруднику…

— Раньше надо было думать! — рявкнула Мария Фёдоровна. — А ну подписывай, старый кобель! Думаешь, никто не знает, для чего ты Леночку к себе в кабинет вызываешь? А на меня её работу свесил, ур-род. Не сойдешь с места, пока не подпишешь!

И грохнула кулаком по столу.

От этого удара столешница, халтурно прикрученная косоруким сборщиком, подпрыгнула. Настольная светодиодная лампа, врученная шефу в холдинге за ударную работу, подскочила вместе со столешницей, но была вовремя поймана. Подскочил и роскошный мраморный писчий прибор с латунной табличкой «В честь сорокапятилетнего юбилея». Но руки у шефа были заняты, и каменюка сгрохала на пол, проломив каменным углом панельку ламинат-паркета. И тут же за окном в низких октябрьских тучах сверкнула молния и громыхнуло. Да так, что в общей комнате, где сейчас все десять сотрудников напряженно прислушивались к разговору, разом взвизгнула женская половина коллектива.

— Что вы себе позволяете! — грозно вопросил начальник.

Он попытался, опершись обеими руками о стол, подняться из кресла, нависнуть над Марией Фёдоровной и — не смог.

— Я позволяю себе послать всех вас…

И тут Мария Фёдоровна популярно и откровенно назвала то место, куда посылает шефа и его подчинённых. Она занесла руку, чтобы вторично долбануть кулаком, но тот, осознав недвусмысленную угрозу, в несколько секунд наложил резолюции на оба заявления.

— То-то же, — ощерилась Мария Фёдоровна, и начальнику на миг показалось, что зубы у его лучшей сотрудницы частые, острые и треугольные, как у акулы.

Он помотал головой, сгоняя морок и облегчённо выдохнул:

— Показалось!

На всякий случай попытался подняться — и это ему без труда удалось.

— Чертовщина какая-то! — пробормотал он и съёжился, когда сродни раскатам грома шарахнула о косяк дверь кабинета.

На ламинат, медленно кружась, слетели тонкие белые лепестки прошлогодней побелки.

* * *

Мария Фёдоровна подошла к столу расчётчицы, уложила перед ней подписанные заявления. Холодно потребовала:

— Светлана Григорьевна, оформите полагающиеся документы. И постарайтесь сделать это сегодняшним числом.

— Но я сейчас занята! — попыталась возразить Светлана Григорьевна. — Давайте завтра с утра. К обеду подойдёте, и сразу всё получите.

— Завтра к обеду вы побежите якобы забирать из садика заболевшую внучку. А на самом деле — сплетничать к подруге в соседнее здание. В окно прекрасно виден ваш маршрут.

— Ну хорошо, — расчётчица сделала вид, что сдаётся. — Сейчас чаю выпью и…

— Никакого чая!

Мария Фёдоровна хлопнула по столу ладонью. На этот раз столешница даже не покачнулась, придавленная могучим бюстом расчётчицы, но за окном вновь сверкнула молния. А грохнуло так, что звякнули чашки в чайном уголке.

— Чай с тортиком попьёте позже, а то, боюсь, от лишнего куска у вас пуговицы на блузке начнут отстреливать в коллег. Тогда вам точно будет не до работы. И, надеюсь, в расчётной ведомости не будет ни одной ошибки. Я проверю.

Мария Фёдоровна занесла над столом ладонь, но Светлана Григорьевна, напуганная совершенно нетипичным поведением вечно покладистой и безотказной дурочки, уже повернулась к компьютеру и, сверяя каждую цифру, принялась заводить документы на увольнение.

Едва Мария Фёдоровна принялась перегружать вещи из ящиков стола в коробку, как сзади к ней подошел Михаил Борисович, Миша, местный герой-любовник. По-хозяйски провёл женщине указательным пальцем по мочке уха, небрежно положил руку на плечо.

— Машенька, — с лёгким придыханием произнёс он своим неподражаемым бархатным баритоном.

От этого голоса у иных дам слабели коленки, а живущие в животе бабочки так и рвались на выход, невзирая на время года. Все остальные девять коллег замерли, даже дыхание затаили, чтобы ненароком не испортить Мишеньке игру. Ведь если эта взбалмошная дура и впрямь свалит, наступит… натуральная каторга наступит!

— Что это на тебя сегодня нашло? — ворковал Миша. — Я понимаю, у всех бывает плохое настроение. Осень, дожди, погода, депрессия… Пойдём, выпьем по чашечке кофе, ты успокоишься и…

Что будет потом, никто не узнал. Мария Фёдоровна с наслаждением впечатала стальную набойку «шпильки» в лакированную туфлю Мишеньки.

— А-ащщ! — зашипел тот. — Ты чего, охренела?

Мария Федоровна с разворота залепила Мишеньке смачную оплеуху.

— На «ты» шлюх своих называть будешь. А я для тебя Мария Фёдоровна, и только на «вы». Тоже мне, трахаль-домушник! Доскачешься, будут у тебя вечные «полшестого».

Миша не привык отступать перед трудностями. Он потянулся к руке Марии Фёдоровны:

— Ну что ты, Машенька!..

— Значит, не доходит с первого раза? — взбеленилась та и хрястнула по смазливой личности с другой руки.

За окном сверкануло и громыхнуло.

— Всё, Мишенька, — мстительно заявила Мария Фёдоровна, — не бегать тебе больше по бабам в рабочее время. Будешь как миленький сидеть и ведомости проверять. Исполнять свои прямые обязанности, на которые ты обычно свой потрёпанный хрен укладываешь.

Миша обмер. На враз побелевших щеках ярко полыхали две багровые пятерни. Он схватился за лицо, потом за штаны и опрометью вылетел из кабинета.

Сотрудники на секунду замерли, потом быстро занялись каждый своим делом, чтобы не попасть под раздачу. Светлана Григорьевна с пулемётной скоростью колотила по клавишам, стараясь уложиться в срок. А Мария Фёдоровна спокойно паковала вещички.

Закончив, подошла к расчётчице. Подтянула к себе калькулятор, быстро перепроверила итог, удовлетворённо кивнула:

— Всё верно.

Приняла деньги, трудовую книжку, расписалась в бумагах и, накинув плащ и подхватив свои вещи, покинула помещение.

Какое-то время в конторе царила тишина. Потом зашушукались женщины, завозились мужчины. Светлана Григорьевна достала из ящика стола блюдце с тортом и откромсала столовой ложкой едва ли не треть куска. Сунула в рот, и едва успела проглотить, как на блузке, обтянувшей могучую грудь, оторвалась пуговица. Она просвистела по комнате и угодила точно между лопатками главной сплетнице конторы. Та повернулась, открыла рот, чтобы возмутиться, но следующая пуговица угодила именно в открытый рот.

Блузка у Светланы Григорьевны была из модных, пуговиц на ней было десятка три, или даже четыре, насаженных часто-часто, одна к другой. И мужчины, вспомнив предупреждение Марии Фёдоровны, быстро спрятались под столами.

— Вы чего? — вопросила Светлана Григорьевна, плавно поворачивая корпус.

И тут же протрещала пулемётная очередь пуговиц, заставляя спрятаться остальных.

— Да что же это делается! — возопила расчётчица, но шевелиться теперь опасалась.

Открылась дверь, в щель просунулась голова Миши.

— Эта идиотка ушла? — осведомился он, обводя взглядом офис.

Не увидел своей обидчицы и, довольный, вошел. Поинтересовался:

— А что это вы попрятались?

Светлана Григорьевна, чтобы ответить, принялась разворачиваться, словно башня БТР, в другую сторону. По офису пронёсся разрушительный град пуговиц. Лопнуло со звоном оконное стекло, пыхнул пробитый монитор. Сшибленный под корень кактус рухнул на ту самую Леночку. Любовница шефа отчаянно завопила, но вылезать из-под стола не решилась, чтобы не вышло хуже. И вот, наконец, расчётчица повернулась к Мишеньке. Тренькнули последние пуговицы, свистнув где-то у его виска.

Сотрудники решили, что обстрел закончился, зашевелились, принялись вылезать из-под столов. И тут бабахнула последняя пуговица, самая крупная, скрепляющая стойку воротника. Она врезалась Мише куда-то в область гульфика. Герой-любовник выпучил глаза, схватился за раненое место и, засипев, повалился на пол.

Удивительно, но Мария Фёдоровна, несмотря на устроенный в офисе бедлам, внутренне осталась совершенно спокойной. Кто-то грубо толкнул её, прямо перед ней забегая в лифт, но и это не расстроило бывшую лучшую работницу. Она спокойно развернулась и пошла вниз по лестнице, небрежно похлопывая по перилам.

За окном вновь сверкнула молния, и под громовые аплодисменты лифт застрял где-то между этажами. Потянуло палёной проводкой. А Мария Фёдоровна спокойно спустилась в холл, прошла через турникет и вышла на стоянку. Дождь хлестал неистово, словно в мае, но на плаще не появилось ни одного мокрого пятнышка. Да и причёска осталась абсолютно сухой, словно дождь опасался ненароком обидеть женщину.

Машина приветливо мигнула поворотниками, Коробка с вещами встала на заднее сиденье, ровно затарахтел мощный дизель, из печки подуло теплом. Казалось, можно было бы ехать, но тут подкатила дорогая понтовая тачка и остановилась прямо поперёк дороги, перекрывая выезд. В моделях Мария Фёдоровна не разбиралась. Заметила только, что на капоте красовался вздыбленный жеребец. Из тачки высунулась рука, раскрыла автоматический зонтик, и уже под зонтик вылез модно и дорого одетый хлыщ.

Мария Фёдоровна надавила кнопку клаксона. Хлыщ повернул голову в её сторону, одним взглядом оценил диспозицию и продемонстрировал в ответ правую руку с поднятым вверх средним пальцем. Сделал два шага в сторону, и тут за его спиной ударила молния. Да не куда-нибудь, а в понтовую тачку, в самую лошадь. Под капотом пыхнуло, ухнуло. Дорогая игрушка резво стартовала и, разогнавшись до сотни за пять секунд, умчалась в дальний конец стоянки, где и замерла чадящей кучей металлолома. Владелец, забыв про зонтик бросился следом. А Мария Фёдоровна улыбнулась и спокойно тронула машину с места.

Машина у Марии Фёдоровны была большая, хорошая. Покойный муж лично выбирал. Катался на любимом джипе по рыбалкам-охотам. Где-то там и подцепил экзотический простудифилис. В неделю сгорел, врачи только руками разводили. Марии Фёдоровне остались в наследство машина, едва построенный коттедж и куча мужниных родственников разной степени далёкости. Ну и долги, само собой. Долги вдова, поднапрягшись, выплатила, кредиты закрыла. А родня так и осталась жить в её коттедже и сваливать не собиралась.

Стоило хлопнуть входной двери, как тут же объявились квартиранты. Первой выбралась в гостиную свекровь.

— Машенька, как хорошо, что ты сегодня пораньше. Мне нужно к одной знакомой съездить…

— Такси вызывайте.

— Так это же деньги…

— Ничего, у вас пенсия большая.

— Ну и что? — упиралась свекровь. — Цены-то нынче какие! Зайди в магазин, погляди.

— Я в магазине каждый день бываю, — мрачно заметила Мария Фёдоровна. — А вот вы за последние три года ни разу не заходили.

Свекровка от возмущения аж задохнулась:

— Ты что, меня куском хлеба попрекать вздумала?

— Именно, — с видимым удовольствием осклабилась хозяйка дома. — Живете на всём готовом, ни на жильё, ни на продукты даже копейки не потратили. Ну да ничего, кончается ваша сладкая жизнь. У вас где-то квартирка своя имеется? Вот туда и езжайте, мне нахлебники не нужны. Ах вы её сдаёте? И при этом на такси пару сотен потратить жаба давит? — Мария Фёдоровна презрительно усмехнулась. — Всё копите, всё о деньгах думаете, а пора бы о душе позаботиться. На том свете ни рубля вам не пригодится.

С лестницы донесся голос двоюродной сестры мужа:

— Маша, у нас хлеб кончился! И молоко. И колбаса. Вообще холодильник пустой.

— Сходила бы да купила, — огрызнулась Мария Фёдоровна.

— У меня же нет денег! — обиженно заявила чужая сестрица.

Мария Фёдоровна насмешливо прищурилась:

— Ой ли! За новые шмотки по десять тысяч платить хватает, а на хлеб пятьдесят рублей не нашлось?

И припечатала:

— Приживалка хренова!

Возмущённая сестрица не успела придумать достойный ответ, как на звук голосов из своей комнаты, держа в руках пустую кастрюлю из-под супа, выбрался толстяк в измазанной красками футболке. Племянник двоюродной сестры мужа, непризнанный художник.

— Маша, в нашем доме совершенно нечего есть! — с ходу выдвинул он претензии.

— Это в моём доме нечего есть, — поправила его Мария Фёдоровна. — Потому что ты, лентяй и дармоед, за день сожрал всё, что я готовила на всех на три дня. Вон, тётушку бы запряг, или бабушку. Они добрые и умелые. Они бы купили продукты, приготовили и накормили мальчика — криворучку.

— Чего? — не понял сарказма племянник. — Да этих куриц вообще на кухню пускать нельзя. У них предел умений — это разогреть готовое в микроволновке.

Начинался срач в формате все против всех, а в планы Марии Фёдоровны это не входило.

— Тихо! — гаркнула она, разом перекрыв ругань и крики.

И заодно саданула кулаком по перилам. За окном сверкнула молния и раскатисто прогремел гром.

— Ох, страсти какие! — перепугалась свекровь и, перекрестившись, принялась бормотать себе под нос приличествующую моменту молитву.

— В общем, так: я уезжаю. — сообщила Мария Фёдоровна.

— Куда? Зачем?

— Лечить испорченные всеми вами нервы. Когда вернусь — не знаю, но не раньше, чем через полгода. Оставлять вас в доме не собираюсь, иначе вы растащите всё до последней тряпочки, а сам дом спалите дотла. Поэтому у вас на сборы час. Через час я ухожу, забираю все ключи до единого и ставлю дом на сигнализацию. Кто не успел, того повяжет охрана.

— Но так же нельзя! — заявила свекровь.

— Нельзя взрослым здоровым людям три года сидеть у меня на шее. Время пошло.

И Мария Фёдоровна ушла в свою комнату.

Через час, одетая в лесной костюм, с рюкзаком на плече, она вышла в прихожую. Спустилась в подвал, отключила газ, воду, электричество и под несущиеся со всех сторон возмущённые вопли покинула дом. Заперла двери, поставила на сигнализацию.

Ей тут же перезвонили с пульта:

— У вас в доме кто-то есть!

— Меня в доме нет. Если там кто-то имеется, это посторонние граждане, самовольно пробравшиеся внутрь.

— А вы не могли бы подъехать, чтобы составить акт?

— Нет. Я уехала. Далеко и надолго.

Мария Фёдоровна проехала несколько кварталов, остановилась у бордюра и задумалась: куда, в самом деле, она собралась? Чего хочет?

Ну, с последним вопросом всё было понятно: покоя. Хочет, чтобы ни одна сволочь её не трогала, никто не беспокоил ни из бывших коллег, ни из бывших родственников. Но ведь они не отстанут, она это точно знала. Приползут, станут канючить, давить на жалость. Век бы их не видеть!

Ну, век — не век, а хотя бы полгода нужно. Успокоить, в самом деле, нервы, забыть, как звать их — всех тех, кто уселся её на шею и столько лет лишь погонял. А потом, глядишь, и вернуться. И как следует подумать над тем, чем дальше заниматься, с чего жить.

Мария Фёдоровна включила навигатор. Она им никогда прежде не пользовалась: для поездок по городу, по знакомым маршрутам такая штуковина не нужна. На экранчике появилась карта, на карте — её коттедж и маршрут, уводящий за город. Тут Мария Фёдоровна смутно припомнила, что говорил покойничек о какой-то лесной заимке, на которой, собственно, и происходила охота. Она тут же пролистала карту. Маршрут и впрямь уходил куда-то в лес, оканчиваясь красным флажком.

Пожалуй, это было бы лучшим выходом. Лесной домик, одиночество, борьба с трудностями — самое то, что нужно издёрганной, обозлившейся на весь белый свет женщине. Нужно лишь запасти побольше продуктов.