После трапезы родители и Тимоша расположились в сторожке возле дома причта, готовясь к вечерней службе, до которой оставалось несколько часов, а Лука отправился домой, приодеться и прихорошиться перед вечеринкой.

Егор жил на одной с ним ветке метро, ему тоже надо было к себе, но он обещал за Лукой заехать.

Лука принял душ, уложил волосы, смазав специальной глиной, надел зелёный твидовый пиджак, джинсы и новые лакированные ботинки, купленные мамой к Пасхе, разнашивая которые, стал прохаживаться по квартире.

Он широко ступал по коридору, входил в комнату и, круто развернувшись, повторял маршрут, чувствуя себя ожившим манекеном и посматривая на электронные часы. Он нервничал: время поджимало, как ботинки.

Лука переживал по поводу праздника неприятеля, как шпион, боящийся разоблачения. И не тянуло туда, и хотелось уже поскорее там очутиться.

В конце коридора он свернул на кухню и подошёл к окну, глядя на очертания Покровского монастыря с кирпичными стенами, красной башней и желтоватой колокольней. Под стенами монастыря, в котором хранились мощи святой Матроны, как всегда кучковались люди: женщины, желающие забеременеть, паломники, нищие, цыгане…

Он открыл буфет и достал бутылку кагора, частично опустошённую, с торчащей из горлышка салфеткой, заменявшей потерянную пробку.

Осторожно извлёк салфетку, вскинул бутылку и отхлебнул. В рот хлынула приторно-терпкая волна. Сделав глоток, Лука оторвался, посмотрел сквозь бутылку на заснеженные ветки и повёл ею из стороны в сторону, заслоняя то башню, то колокольню.

Длинный звонок в дверь.

– О! – Егор хлопнул Луку по лацкану. – Прикольный пиджачело! – Потянул воздух: – Чем надушился?

– Хьюго.

Егор опять недоверчиво повёл носом:

– Бухал, что ли?

– Да не, почти. Волнуюсь что-то… А это что?

В руках у Егора было по пакету.

– Тебе, – он отдал пакет потяжелее, который Лука вывернул на журнальный столик.

Приятели любили старинную забаву – время от времени обмениваться книгами: их втихую утягивали у домашних.

Из пакета выпали три книги. Одна из них возвращалась: растрёпанный раритет с золотистым по чёрному тиснением «Духовный мiръ» – исцеления от причастия, крещения, мощей… Там были всякие лихие и знобящие приключенческие истории с участием ангелов и демонов, явления покойных, вещие сны. Лука незаметно взял её у мамы, желая развлечь Егора и впечатлить – вот из какого я слеплен теста, – но и ждал, что тот рассудит, как всё-таки понимать эти чудеса, не могут же они все быть выдумкой.

Приняв книгу, Лука повертел ею, будто в сомнении.

– Покруче битвы экстрасенсов… – пыхнув смешком, прокомментировал Егор, и тотчас переключился на другие: – Как обещал…

Он приносил тоже бывалые книги, с пометками карандашом и чернилами: его отец преподавал французский в инязе и, сравнивая переводы и оригиналы, нервно покрывал страницы плюсами, минусами, вопросами и восклицаниями. Книги, конечно, были неслучайные, уже прочитанные Егором и чем-то его возбудившие.

– Вот это ваще! – он нажал пальцем на яркий томик со словом «Тошнота». – Я когда прочитал, у меня всё перевернулось. Я в космос улетел, – палец скакнул на синюю академичную обложку. – А это жесть. Лотреамон! Помнишь, я рассказывал? Короче, чувак хочет всех замочить, и людей, и Бога…

– А там что? – Лука показал на другой пакет.

– Подарок.

В пакете оказалась пара больших, слегка помятых конвертов: старые альбомы Цоя.

Лука усмехнулся и неожиданно для себя попросил:

– Ой, можно одну пластинку?

– Да пожалуйста, – так же неожиданно просто согласился Егор. – Выбирай. Я в винтажке нашёл.

Лука выбрал «Ночь» – отпечаток пятерни на стекле, тревожный тающий след.

Дома был проигрыватель: отец иногда включал службу красивого Знаменного распева или романсы под гитару популярного у православных иеромонаха Романа, который с некоторых пор затворился в скиту и стал безмолвником. Лука представил, как поставит родителям Цоя, может быть, папа даже подпоёт.

– А ты что даришь? – спросил Егор.

Что дарить, Лука не знал, потому, наверное, что до последнего не понимал: едет или нет.

– Книжку какую-нибудь…

– А мне нальёшь?

– У нас только кагор. Будешь?

Они прошли на кухню, где открытая бутылка стояла на подоконнике, рядом лежала свёрнутая трубочкой салфетка.

В бокалах заплескался церковный цвет.

– Извини, что немного. А то родители засекут, – Лука поднял бокал.

– Розгами? – засмеялся Егор и картинно чокнулся. – Сладенько! – оскалил моментально посиневшие зубы.

Лука ответно оскалился, радостно и свирепо, не сомневаясь, что и у него зубы такие же, глянул на этикетку и неожиданно придумал:

– О! А может, кагор ему подарить?

– Идея, – Егор засмеялся. – Такого точно больше никто не принесёт.

Одно дело пригубить из бутылки, которая на виду, совсем другое – утянуть ту, которая затерялась среди многих. Лука взял ключ, доверчиво спрятанный на раме отцовской двери, отпер кабинет, забрался под стол и выхватил нужную рубиновую бутыль из бутылок и коробок, тесно стоявших в три ряда. Ряды, казалось, остались не нарушены.

Телефон пискнул: подъехало такси.

Они поспешили из квартиры, книги Егора остались лежать на журнальном столе.