Через полчаса друзья подхватили Лесю с Катей на Остоженке и покатили в подмосковное Троицкое.

– Что вы так долго? – выговаривала Катя. – Все уже там…

Леся, отвернувшись к окну, щёлкала в своём айфоне, выставив заградительный локоток, который давил прямо в сердце Луке. Он сидел, зажатый между подружками.

Лука не сказал домашним, что праздник будет за городом, но его это не сильно беспокоило: он всё равно собирался уехать с вечеринки до десяти вечера. Поздравит, потусит и уедет. Лучше бы и Лесю там не оставлять.

– Как поедем? – спросил таксист, когда вырвались из Москвы на Дмитровское шоссе.

– На тринадцатом километре, – бойко отозвалась Леся, – повернуть направо, потом налево, потом через лесопарк.

– Ты что, там была? – спросил Лука поражённо.

– Да нет, – она повертела перед ним телефоном, – вот Артём пишет.

Лука успел заметить алое сердечко и её ответный румяный смайлик. В мыслях мелькнуло скверное слово.

– Не подглядывай! – капризно попросила она и улыбнулась какому-то новому сообщению.

Катя заговорщицки захихикала.

Он хотел схватить этот телефон и выкинуть в окно, но вместо этого сник и замолчал, сливаясь с меркнущим небом, пока остроугольный локоток ёрзал по его груди.

Леся спрятала телефон в сумочку, и все заболтали о какой-то чепухе, а Лука оставшуюся дорогу хмурился и помалкивал.

Серый трёхэтажный дом располагался в коттеджном посёлке и своими балкончиками, башенками и чугунным шпилем подражал французскому шато.

Внутри грохотала музыка, от которой позвякивало всё стеклянное. Из комнаты в комнату со звонким лаем носилась белая собачонка.

Вокруг ржали незнакомцы и визжали незнакомки, казавшиеся вызывающе весёлыми и раскованными.

– Надо же, сколько у него друзей! – воскликнула Леся над ухом.

Пришлось несколько раз спросить, где Артём, перекрикивая шум, при этом ребята из класса вообще не попадались.

Они спустились на нижний этаж и через предбанник, мимо столика с напитками, вышли к бассейну.

Новоприбывших встретил разноголосый вопль приветствий, невнятный, но мощный в гулком помещении.

Почти все одноклассники были уже здесь, они бултыхались и нежились в лазурной водице под шаловливый музон, а на краю стояли небьющиеся бокалы с коктейлями и трубочками.

Артём возник из тёплого марева в алых плавках, с каплями на крепеньком торсе и первым делом расцеловался с Лесей.

Он взял у неё подарок и стал бережно освобождать от хитросплетения лент, словно специально растягивая процесс. Умело подцепив последний узелок, он справился с обёрткой и коробкой и вытащил кроссовки камуфляжной расцветки.

– Ого, джорданы! – и снова поцеловал.

Лука, вымученно ухмыльнувшись, протянул ему пакет с бутылкой.

Артём достал её и покрутил с беззаботным смешком:

– Святое винишко! Спасибо, херувимчик! Давай, переодевайся и иди к нам купаться!

– А мне не во что, – пробормотал Лука. – Предупреждать надо.

– Я же тебе говорила! – возмутилась Леся.

– Да ладно, все свои, можешь в трусах, – Артём прыснул. – Хочешь, плавки дам?

– Какие? – тупо спросил Лука, скользнув взглядом по алой влажной ткани.

– Ну не эти же, другие. Я уже нескольким пацанам дал. Принести?

– Не. Пока не надо.

Лука забыл, что будет бассейн… Он ни за что не надел бы плавки соперника, хотя бы и самые свежие, неношеные. А показаться в домашних трусах было невозможно. Через несколько минут Леся с Катей, а вскоре и Егор, переодевшись, устремились к воде, как бы и не замечая одинокого Луку. Он прогуливался по краю бассейна, ощущая себя нелепым в этом твидовом пиджаке, который пропитывали летящие брызги. И капли, и смех – всё нарочно летело в него… Ботинки промокли, а вместе с ними и носки. Леся поплыла, оттолкнувшись от бортика, лёгкая и стремительная, заманчиво розовея бикини. Ритмичное мягкое движение смуглых детских лопаток… Лука покачнулся. Не хватало только рухнуть в воду под общий хохот.

Она достигла металлической лестницы в конце бассейна, обернулась и, держась за поручни, вытянулась вперёд всем телом. Она чуть покачивалась на воде и, кажется, жмурилась. Артём бесшумно нырнул и пронёсся подводной тенью. Вода разорвалась возле Лесиных вытянутых ног – он всплыл, глотая воздух, и что-то ей сказал. Леся продолжила лежать и с негодующим смехом мелко отбрызнулась от него растопыренными пальчиками ног, как бы приказывая: «Брысь!», а он наотмашь хлопнул правой рукой, нагоняя на неё волну.

У Луки непроизвольно дёрнулась рука, кулак загудел фантомной тяжестью удара.

Леся, всё так же держась за поручни, молотила ногами, как русалочьим хвостом, Артём широко улыбался, весь в водяной буре.

В бассейне начался переполох, все лупили вокруг себя, чей-то пластиковый бокал незаметно слизнуло с края, и он, мгновенно растворив коктейль, закачался на поверхности.

У Луки замокрело за шиворотом, потекло по лицу.

Он смахнул влагу с волос, решительно прошёл в предбанник, схватил холодную банку пива, взломал, присосался.

И поднялся наверх навстречу разудалым раскатам музыки, оставляя за собой мокрые следы и чувствуя от этого ещё большую неловкость.

Свет в гостиной был уже приглушённым. Колючая струя прожектора разбивалась о стену пёстрой пеной мелькающих кадров. За столиком над чёрными квадратами техники извивалась кудрявая девушка-диджей с наушниками на шее.

Подле пританцовывало несколько ребят, всплёскивая руками и подпевая «Тёмной лошадке» Кэти Перри.

Лука не хотел танцевать и, большими глотками истребляя пиво, сел на диван к взрослому парню с бритой головой и хипстерской щетиной, который вяло курил в потолок.

Они несколько раз перекрикнулись словами и, когда музыка прервалась, парень продолжил громко:

– Тухловато!

– Да! – в тон ему согласился Лука. – А откуда ты знаешь Артёма?

– Наши отцы – братья! Просили присмотреть! Думал, хоть кого склею. Но тут совсем школота. А ты что, один?

– Типа того, – сказал Лука. – А чем ты занимаешься?

– Работа – рабство, – чудаковато ухмыльнулся парень, почёсывая щёку. – Давай лучше бухнём!

Лука хрустнул опустошённой банкой пива и пожал плечами.

– Текилки? – уточнил парень.

– Давай.

Луке было неудобно признаться, что он её никогда не пробовал.

Под истошные возгласы Питбуля парень принёс бутылку, два лайма, нож и солонку.

– Ненавижу эту попсу, – он ронял на тарелку ровные лаймовые дольки, звякая скользким от сока ножом. – А тебе, наверно, нравится?

Лука, подражая ему, принялся щедро солить кулак. Неохота было признаться, что да – и Кэти Перри, и Питбуль, и только что зазвучавший тоскливый Авичи – вообще-то по кайфу. Вместо этого он спросил:

– А ты что слушаешь?

Они одномоментно лизнули свои кулаки.

– Alter Bridge.

«Кто?» – подумал Лука, но ничего не сказал и недоверчиво принюхался к стопке, откуда пахнуло, как на уроке химии.

Когда песня заканчивалась, танцующие сбивались возле девушки-диджея и начинали перекрикивать друг друга названиями треков. Она что-то ставила, и они снова самозабвенно плясали, вскидывая руки и стреляя указательными пальцами. Лука увидел на диване напротив в тесной темени копошение какого-то хищного осьминога и наконец разобрал, что это бок о бок целуются и ласкаются сразу две парочки.

Он почему-то был уверен: его хватятся, Леся обеспокоится и поднимется за ним, или уж точно придёт Егор… Но никто не шёл.

После третьей стопки Лука обнаружил, что внутренне набирает скорость. Почувствовав, что лайма недостаточно, потянулся за чёрным хлебом в плетёной корзинке.

– Мне мало надо! Краюшку хлеба… – и, не дождавшись реакции, пояснил: – Это Хлебников! Я тоже Хлебников!

– Э! Может, достаточно? – спросил парень, но снова наполнил стопку.

Лука задел её рукавом пиджака, и полилось на стол.

Он не захотел и не смог бы сейчас объяснить, что его фамилия реально досталась от прадеда Хлебникова. В дореволюционной семинарии её по традиции переиначили на греческий лад, и хлеб превратился в артос.

Лука залихватски замотал головой, одновременно думая: сейчас его голова отскочит и покатится под ноги танцующим.

Он не заметил, в какой момент заговорили о футболе.

Парень говорил, что Месси – бог.

– Бог, – повторил он, облизав руку и поднося стопку к губам. – У него дриблинг супер, штрафные, скорость… Самый опасный игрок на поле.

Лука криво отзеркалил эти движения. Он мазнул языком по впадине между большим и указательным, сметая соляной сугробик, и швырнул в себя жидкость, заполняя горло ожогом. Выдохнув в кулак, быстро прожевал кислую дольку.

И стал возражать, отдавая первенство Роналду, который в одиночку тащит команду, а Месси теряется… Сказав это, Лука и сам потерялся.

Парень курил в потолок. Лука всматривался в сжатый кулак своей левой руки и сквозь полутьму видел прилипшую крупинку соли.

Он молча встал и сошёл по лестнице, хватаясь за перила и к ним приникая, как будто направлялся в трюм на корабле, попавшем в сильную качку. Во влажном воздухе над бассейном повис табачный дым, чьи-то хохотки звучали в этом тёплом тумане резко и зловеще.

Он неуверенно делал шаги по мокрой плитке. Пока его не было, здесь стало оживлённее. В одной части бассейна перекидывали жёлтый мяч, в другой – на надувном матрасе, подгребая кистями, лежала белотелая Катя с маковой россыпью родинок на животе. Остальные, как существа, выползшие по зову эволюции, потерянно блуждали у воды.

– Лу-ук! – он не успел понять, откуда к нему подскочила Леся, чуть не сбившая с ног возбуждённым весельем.

Она была в халатике и шлёпанцах, успевшая заново подкраситься. Она пританцовывала, и её коленка ненароком выскакивала из-под махровой ткани.

– Поехали отсюда. Поедешь со мной, – сказал Лука, смешивая вопрос и приказ и чувствуя, что словам во рту неудобно.

– Ты где пропадал? – она рассмеялась ему в лицо и вдруг придвинулась, заглядывая в глаза: – Ты что, выпил?

– Кто? Я?

– Херувимчик, в баню пойдёшь? – за Лесей появился Артём в халате и с сигаретой.

Артём тоже рябил, подрагивал и пританцовывал. Его лицо было красновато вокруг губ и подбородка, как бы в следах от размазанной и плохо стёртой помады.

– Дай, – обернулась Леся.

Артём мгновенно понял и лёгким движением протянул свою сигарету. Леся поместила её между сложенных бантиком губ и сделала затяжку. Лука глядел ошеломлённо на багровеющее острие огонька. Леся с шипением, полным неги, выдохнула длинный дымок в сторону.

– Ты что, куришь?

– Да ладно тебе, я чуть-чуть, – прощебетала она примирительно.

В её голоске ему послышалась издёвка, он неуклюже задел рукой её руку, Леся уронила сигарету и тут же вскрикнула, отшвырнула шлёпку и заплясала, дрыгая обжёгшейся ногой.

– Ты чё? – Артём заслонил её.

В их треугольник с громким смехом вклинился полуголый взъерошенный Егор, по которому на пол сбегали ручейки.

Лука, сильно сжав кулаки и понимая: пока они сжаты, он способен противиться опьянению, закричал отрывисто:

– Мне всё надоело! Я не хотел сюда! Ты! Оставайся с ним!

Алкоголь глушил мысли и склеивал язык с нёбом. Из тумана выплыли знакомые лица. Его обступал изумлённый, любопытствующий, насмехающийся класс.

– Что уставились? Все вы…

Кулаки разжались, и Лука шатко побрёл к лестнице.

Наверху, где дискотека разыгралась вовсю, он окончательно одурел. Бешеные ритмы прошибали его насквозь. Он отрешённо и сгорбленно, приоткрыв рот, мотался вблизи дико скачущих, его магнитило к ним, и с этим ничего нельзя было поделать. Покачиваясь и клонясь в разные стороны, он совершал в себе некую неприятную работу: медленно поднимал из глубин тяжёлую ношу тошноты. Он поматывал головой из стороны в сторону и чувствовал смиренно и безрадостно, как наливается спелостью нижняя губа, выпуская липкую нитку слюны.

– Идём! Идём, подышим!

Егор приобнял его за плечи и, одолев притяжение танцпола, затащил в прихожую.

– Плохо тебе? Когда же ты успел? Давай, суй руку в рукав, теперь другую, ща выйдем, полегчает…

Егор оделся тоже и вывел Луку на длинное крыльцо. Впереди простиралась подсвеченная прожектором заснеженная лужайка с голым деревцем посредине и каменной дорожкой до ворот. В небе посверкивала круглая луна. Лука, прислонившись плечом к стене, опускал тошноту обратно в себя, жадно заглатывая мёрзлый воздух. Наконец попросил:

– Поехали, а?

– Погоди, – Егор деловито плюнул в сумрак и продолжил скороговоркой: – Ну куда тебе такому домой? Давай ещё часок побудем. Ты, главное, не пей. Подыши пока.

– Я не хочу!

Лука закашлялся и, повинуясь этому дробному кашлю, раскачиваясь, подступил к самому краю крыльца, и его обильно вырвало.

– Погоди, воды принесу, – Егор исчез за дверью.

Луна озарила полнеба, беззвучно чего-то требуя. Она застыла – ослепительный шар с синеватыми пятнами рельефа.

Он подставил лицо под её свет, как бы желая загореть каким-то особенным лунным загаром.

Потом по каменным ступеням сошёл на землю. Сам не зная куда и зачем идёт, он обогнул этот большущий, освещённый со всех боков замок, в котором колотилась музыка, а ниже, в подземном бассейне веселилась его девушка. Участок переходил в неотгороженный сосновый лес, чьи стволы были окрашены отблесками луны и электричества. На кромке леса Лука споткнулся и врезался коленями в затвердевший сугроб.

Он схватился за сосну и рывком перебросил себя в лес.

Лука месил сырую серую гущу. Он не оглядывался и толком не смотрел вперёд. Он нарочно спешил, насильно топил себя в этой сырости, уносил дальше и глубже в древесную тьму.

Подошвы каждым ударом пробивали пышный снег, скользя по начинке из грязи, корневых жил, палых листьев, и шишек, и закисших игольчатых веток.

Под сильной луной там, где снега было меньше, глаз мог заметить эту гниль, но Лука больше угадывал её ледяными и мокрыми ногами, которые при каждом шаге больно стискивали ботинки.

Он не разбирал пути.

Высокомерные сосны мешались с похотливым ельником, кружили зловещие костяные берёзы, и опять вставали полные влаги ели, которые лезли в лицо, карябали, лапали, не пускали. Он пробивался, бормоча проклятия, шмыгая носом и пиная ветви.

Он проскочил под бледной аркой сломанной берёзы, поймал ногой пустоту, успел плюхнуться на задницу и съехал на дно овражка.

Он услышал шуршание и под коркой льда обнаружил, вернее, даже почуял тайное струение. Это был замёрзший ручей. Лука поднял какую-то корягу и зачем-то принялся ожесточённо бить ледок. Дорвавшись до водицы, придумал подсветить её мобильником, но в карманах оказалось пусто – потерял, выронил… И вдруг сообразил: пальто не его…

Этот хитрый ручеёк и этот чудовищный лес были в сговоре с тем самым миром, где плясали под Кэти Перри и плескались в бассейне.

Он кое-как вытянул себя из оврага и ринулся снова в сучью мглу.

Перелезая через поваленное дерево, невероятно склизкое, сопливое, как бесконечная ножка солёного опёнка, упал на бок. Упав, не захотел вставать. Он перевернулся на живот и пополз. Трудно поднялся, цепляясь за колючий куст, изъязвивший ладони мелкими гвоздочками. Медленно пошёл, глубоко вдыхая лесной дух, задерживая его в себе и тем трезвея.

Лука прошлёпал сосновой просекой по припорошенным, грубым глиняным комьям, следам от неизвестно когда проехавшего трактора и выбрел на болотно-снежную поляну. Постояв, решился идти дальше. Ничего страшного. Ничего, ничего… Ноги и ботинки срослись. Не ноги, а копыта. Он выдирал их из жижи и ставил дальше: шлёп, хлюп, шлёп…

Добрался до середины поляны и замер.

Подумал, что на таких полянах ночами молились святые старцы и к ним приходили дикие звери. «А здесь есть звери?» – прислушался, но ничего особенного не услышал, кроме чавканья и шарканья со всех сторон.

Он не испугался, а ощутил покой, какое-то усталое смирение. Да, наверное, это шли святые. Тихо приближались, разжёвывая хлебный мякиш для диких зверей.

Ещё подождал, пересёк поляну и зашагал по тянувшейся дальше просеке.

Вскоре заслышался гул машин.

Лука миновал малорослый березняк и вышел к шоссе.

Машины проносились, бросая стремительные отсветы, светлые взмахи призрачных кос на оголённую землю с древними пучками мёртвой травы и разноцветными остатками мусора. Неожиданно зашуршал полиэтиленовый пакет. Лука вздрогнул, недоверчиво всматриваясь под ноги.

Он выбрался на обочину, повернулся лицом к движению и поднял руку, как бы защищаясь от рёва и слепящего огня.

Некоторое время он считал себя невидимым.

Застонав и зашатавшись, чуть поодаль затормозила машина с высоким кузовом-рефрижератором, медленно попятилась, и из приоткрытой двери раздался окрик:

– Куда?

– В Москву! – тонко пролаял Лука.

– Это в другую сторону! – шофёр захлопнул дверь и повлёк далее свою фуру.

«В другую? В другую сторону? Ага», – Лука окинул дорогу голодным взглядом. Машины пролетали одиноко и страшно, оставляя свистящие паузы.

Он несколько раз порывался бежать, и уже заносил правый ботинок, и наконец, улучив мгновения пустоты, бросился сломя голову.

Промелькнули трассирующими очередями белые штрихи дорожной разметки.

Он успел проскочить третью полосу, когда слишком близко, ударив тугим крылом воздуха, пролетел автомобиль.

Лука почувствовал, как тряпично слабеют ноги.

Шоссе разграничивал низкий выпуклый металлический барьер. Лука вцепился в него, панически быстро перелез и сел, упираясь дрожащими ногами в землю.

Он разместился на этом жёстком насесте, не разжимая ладоней и ошалело озираясь. Машины мчали слева и справа в противоположные стороны, а сверху, прямо над ним – Лука заметил украдкой и сразу опустил взгляд – застыла полная луна в сине-серебристом ореоле.

Так он сидел, грязный, мокрый, напуганный и всё ещё пьяный.

Он подумал, что дома не спят и волнуются, и почему-то сразу стал успокаиваться.

Встал, перекрестился и изготовился к новому броску, подавшись туловищем вперёд и пристально следя за промельками машин.

Дождавшись затемнения и затишья, побежал во весь опор.

Да! Живой! Живой!

Он обрёл берег спасения и засмеялся в голос, нелепо взмахивая руками.

Завизжали тормоза. Что-то промычал водитель, открыв пассажирскую дверь серебристой легковушки.

– Что? – спросил Лука.

– Куфа, гофорю.

– В Москву!

– Москфа больфая.

У водителя был дефект речи, и, чтобы лучше понимать, Лука, нагнувшись, заглянул в салон:

– Центр! Библиотека Ленина!

– Сколько?

– Пятьсот!

– Ты себя фидел? Ты мне фсю мачину изгадичь! – с трудом разобрал Лука.

– Тысяча! – легко предложил он.

– Лезь дафай.

Первое время водитель молчал, недовольно чмокая. Потом они разом посмотрели друг на друга, и он спросил:

– Откуфа такой фылез?

– В лесу заплутал, – Лука развёл руками.

– Ты не плутал, ты… – Лука не понял слова, произнесённого с насмешкой, но не стал переспрашивать.

Водитель вдохновенно протараторил ещё что-то неясное и довольно осклабился:

– А сто, не так, сто ли?

Под чёрной щёткой усов у него торчали криво перекрещенные передние зубы.

Узнав у Луки, сколько ему лет – скоро восемнадцать – и куда он едет – к родителям, – водитель воскликнул празднично, точно шампанская пробка вылетела изо рта: «Меня б мои убили!» Это было началом хлынувшей мутной исповеди: однажды он показал бабушке язык, и она со всей дури ударила его по этому языку ложкой (может, поэтому он так плохо говорит, подумал Лука), а в другой раз отец посадил его на кактус. За слово «козёл». «Я мелкий был, не жнал, сто это обифно, ну и обожвал кожлом». Отец спустил с него штаны и посадил голым задом прямо в кадку. «А кактус мяфкий такой, протифный… Я потом переф жеркалом фертелся, фсё колютьки фыдёргифал». Увлёкшись, водитель опять стал изъясняться предельно быстро, до полной невнятицы. Казалось, он ожесточённо жуёт свой резиновый язык, который никак не может прожевать, как ни старается. Лука вежливо кивал, понимая лишь отдельные части.

Водитель поведал, что едет из какого-то города. Лука зачем-то решил переспросить название и тут же пожалел. Тот выпалил нечто дикое, как боевой клич.

– Кимры? – спросил Лука наудачу и, тотчас поняв, что прав, ощутил облегчение, как участник «Поля чудес», угадавший слово.

– Куфа ефем-то? – водитель ритмично тёр усы.

– Староваганьковский переулок, – сказал Лука как можно спокойнее и разборчивее.

– На кладбисе, сто ли? А гофорил: ф библиотеку. На, показыфай! – руля левой, водитель залез правой в бардачок и извлёк оттуда толстый бумажный квадрат, сложенный много раз.

Лука нажал кнопку света и развернул мятую дорожную карту. Места сгибов бледнели пушком или были прорваны.

Недоумённо прочитал:

– Улица Горького… Площадь Дзержинского…

– Ещё софетская! – хвастливо пояснил водитель. – Не фыбрасыфать же…

Лука начал исследовать знакомые ручейки улиц, петляя взглядом в поисках заветного переулка.

– Слушайте, в мобильнике же можно навигатор загрузить, – сообразил он.

– Жагружи!

– У меня нет, – признался Лука.

– А мой фот какой, – водитель полез во внутренний карман кожанки и победоносно потряс маленькой, как игрушечная машинка, «нокией».

– Ой, а можно позвонить? – попросил Лука.

– Деньди консились.

Лука не поверил, конечно, но не знал, что надо сказать. Он не сказал ничего.

Лука ехал в храм, план его был прост: оттуда набрать родителей и их успокоить, максимально привести себя в порядок и заночевать в доме причта.

Когда попали в Москву, оказалось: водитель не соображает, куда ехать, и Луке, против воли продолжавшему игру-угадайку, пришлось то удачно, то невпопад называть и воображать маршруты по старым руслам топонимики другого века.

Кружили, пропускали повороты, возвращались…

– Сам не москфись? – спросил усатый с каким-то заискрившим злорадством.

– Почему, москвич.

– Не похозе.

И он несколько раз повторил, причмокивая: «Нет, не москфись».

Машину прогревала печка, Лука чувствовал, как стягивает кожу на руках, щеках, щиколотке. Человек рядом странно усыплял своей сердитой монотонной колыбельной, Лука отвлекался от пути, скользил по заоконному миру пустым взглядом, тоскуя, что ни за что никуда не добраться, не вырваться из заколдованных сияющих пустых улиц, а ночное время расширяется, как чёрная пропасть, безнадёжно отдаляя родных, потом спохватывался на окрик-мык, тычок локтем, резкий выверт руля и принимался растерянно шуршать изношенной картой, разглядывая артерии, вены и жилки чужой для него советской столицы.

Он уже потерял надежду, но внезапно показался Боровицкий холм (папа говорил: когда-то это была Ведьмина гора), и, миновав переулок какого-то Янышева (Крестовоздвиженский), затем по Фрунзе (Знаменке) они попали в узкое ущелье Маркса и Энгельса (Староваганьковский).

– Дфе тыси! – у водителя беспокойно округлились глаза.

– Сейчас, сейчас… – Лука полез во внутренний карман, кармана не было, и с ужасом опять осознал: пальто чужое.

Лука выскочил из машины, не закрыв дверцу.

Жёлтый фасад родного храма и его зелёный большой купол были выстрижены из мглы ножницами прожекторов. Рядом другие сиятельные ножницы выкраивали в ночи белоснежный Дом Пашкова. Среди этих длинных отточенных лучей затерялась потускневшая луна.

Под уличной фреской сорока мучеников Севастийских в стене горела изумрудная лампада.

Чугунную храмовую калитку держал тяжёлый засов с навешенным изнутри замком. Лука тряс её из стороны в сторону, обхватив толстые прутья, извлекая глухие и гулкие звуки, наконец позвал сначала слабо, затем громче: «Лидия Евгеньевна! Лидия Евгеньевна!» – но храм молчал, молчал залитый светом дворик перед папертью.

Лука бросился к храмовым воротам и услышал за спиной топот и сопение.

Водитель приближался, маленький, гнутый, с руками в карманах кожанки:

– Эй! Плати дафай!

Не отвечая, Лука подступил к воротам и принялся всаживать кулаки в их просторное грохочущее железо.

– Лидия Евгеньевна! Лиди…

Лидия Евгеньевна дежурила в храме по ночам, угловатая, остролицая старушка. Она была и сторож, и звонарь, и повар: носила заштопанные ветхо-изящные серые одежды, спала сидя, за сутки могла подкрепиться чашкой жидкого чая да парой сушек… Она одолжит, укроет, согреет, накормит, уложит, даже не заложит.

Но у Лидии Евгеньевны был слабый слух. Она не слышала.

Лука отступил от высоченных ворот, примериваясь, как бы их перелезть.

– Дайте позвонить! – повернулся он к водителю.

– Денед нет, гофорю.

– Дайте, иначе заплатить не могу! – Лука так яростно протянул ладонь, что тот, замявшись и чертыхаясь, положил на неё свой аппаратик.

Лука взвесил эту пластиковую пустышку и вдруг понял, что не знает, что с ней делать.

Он не знал телефона храма, ему незачем было знать. Но и остальные номера помнил туманно. Из мобильных номеров он помнил свой, Лесин и отчасти мамин. Мамин он различал с напряжением, как в кабинете офтальмолога. Опять игра-угадайка: последние две цифры дразнились. То ли 25, то ли 23, то ли ещё как-то так… Свой домашний Лука точно не знал, он на домашний никогда не звонил. Пусть будет 25. Лука, давя светящиеся кнопки, набрал предполагаемую маму и в первый миг вздрогнул, услышав сухой и строгий, он ещё подумал, что её – бессонный, голос. «Недостаточно средств для исходящих звонков».

«Не обманул», – Лука протянул «нокию» владельцу, с внезапной симпатией вглядываясь в некрасивые черты, оскал, усы.

Тот выхватил телефон жадной, как пасть, пятернёй:

– Кто платить-то буфет?

– Чего шумим? – отдалённый голос, неизвестно откуда.

Они одновременно вскинулись, так, будто это долетело с колокольни или луны.

И тут же кто-то быстро открыл калитку и стал приближаться бесшумным шагом.

Человек шёл крадучись, и то, что можно было следить за его приближением, добавляло всему драматизма.

– Здорово, бродяги, – он занырнул в полынью фонарного света, сверкнув лысиной.

– Отец Авель, – обрадовался Лука, узнавая волнистую бороду. – Благословите!

Человек сделал шаг назад, а затем всем телом наскочил на мальчика, сгрёб и прижал к своей шерстяной безрукавке, надетой поверх подрясника:

– Ты, что ли? Чего тут забыл?

Лука не мог ответить сразу.

От грубой шерсти попахивало чем-то терпким и неместным, злыми растениями пустыни, как от власяницы Иоанна Крестителя.

Ему даже показалось, что под одеянием жёстко толкнулись и звякнули вериги.

Комок застрял в горле и тонко таял, так что слова вышли раскисшие:

– Я… попал…

Отец Авель, возложив ладони Луке на плечи, внимательно его разглядывал.

– На соссе пофобрал, – загудел, осуждая и как бы оправдываясь, водитель, державшийся от них немного в стороне. – Мне з после нефо техлы мыть. Полноси крузим… Денезку дафайте, а?

– Родители-то знают, что с тобой? – не обращая на него внимания, спросил отец Авель.

– Нет, – сказал Лука.

– А что с тобой?

И сразу Лука начал говорить всё как есть, дорожа этим посланным ему среди темноты невысоким человеком с большим лбом и большой бородой, которому захотелось поскорее довериться.

Лука говорил: надо ехать домой, но он приехал в храм, где знал, что его примут любым. Он ждал, что в храме заплатят за машину, он ночью здесь бывал на Рождество и на Пасху, когда всё нараспашку, и просто не учёл, что обычной ночью храм закрыт, он звал Лидию Евгеньевну, но она не слышит. Он первый раз не ночует дома. Он поехал на вечеринку за город, и там пошло всё не так, и он ушёл, он шёл через лес, в лесу холодно и мокро, он всё потерял, ему надо домой. И надо заплатить за машину. Батюшка и мама небось до сих пор не спят.

Он так и сказал: «Батюшка и мама».

– Сколько? – отец Авель повернулся к водиле.

– Трёха!

– Трёха? – удивлённо повторил Лука.

– А ты сам поситай… – и водила сызнова принялся вещать что-то возмущённое.

– Любезнейший, – заговорил монах каким-то новым повелительным тоном. – Ты сейчас пацана отвезёшь быстро и аккуратно. Уразумел? – и протянул непонятно откуда взявшиеся бумажки.

Водитель что-то промычал и опасливо принял деньги.

– Родители всё отдадут… обязательно… – с неловкостью пообещал Лука. – Можно позвонить? У меня ключей нет.

Отец Авель сунул руку в карман подрясника и протянул телефон. Пара гудков. Глухой голос:

– Да, отец Авель?

– Папа, это я! Я сейчас приеду. Я всё объясню. Я…

Отец на том конце отключился.

Дома очевидно ждала тяжёлая встреча.

Лука мрачно вернул монаху телефон, который немедленно засветился и затрезвонил.

– Да? Добрейшей ноченьки! Добрейшей, я вам отвечаю, матушка. Не волнуйтесь, матушка, что с ним станет? Ждите, сейчас доставим.

– Поефали, гулёна, – водитель засеменил к легковушке.

– Спасибо, отец Авель, – Лука смиренно сложил ладони.

– С Богом, – монах начертал в воздухе широкое крестное знамение, бросая лихие тени, как будто бабочка-десница запорхала к фонарю.

Лука опять забрался на переднее сиденье.

Он готовился к высадке на соседней улице или к тому, что потребуются ещё деньги, которые надо просить у родителей, но то ли из-за волшебной силы монашеского слова, то ли из-за верности своему слову, водила быстро и безмолвно довёз его на Таганку, куда было гораздо легче показать дорогу.

Вместо прощания фыркнул:

– Ты фыходит, из этих… бофомолоф.

Часы показывали 02:13.

Лука деликатно захлопнул дверцу.

Он торопливым пальцем набрал код на панели домофона. Глянув в лифтовое зеркало, обнаружил, что выглядит ещё хуже, чем ожидал. В земляном налёте было всё – лицо, пересохшие губы, колтуны волос, даже ресницы. Безумные красноватые глаза. Промокшее чужое пальто всех оттенков грязи.

Лифт остановился на седьмом, и у Луки встало сердце. Это было единственное спасение от нереальности происходящего – ощутить себя живым мертвецом, иначе как бы он сделал эти несколько шагов от лифта к железной, обитой малиновым кожзамом двери?

Громко лязгнул замок, дверь открылась – значит, дома услышали писк домофона, – и в нежной полумгле коридора – приглушённое, вполсилы освещение – проступили отцовские очертания: байковая рубашка, в которой тот обычно спал, кальсоны, бородка… Лука шагнул. Рядом с отцом в белой длинной ночнушке с чёрным пояском встречала мама, вся как-то умалившаяся и ужавшаяся, будто её меньшая копия.

И тут же, как назло, к горлу резко подкатила кислящая тошнота. Он тихо закашлялся, удерживаясь от рвоты.

Мама включила верхний свет:

– Что с тобой? Тебя избили?

– Не…

– Тебя ограбили?

Родители обступили его, не прикасаясь, осматривая с ужасом, точно он ранен и ему можно навредить лишним движением.

– В чём ты весь? Чьё это? Чем это от тебя несёт? Ты что, упал в канализацию? Ты пьяный, что ли? – спрашивала она с надрывом. – Господи, на кого ты похож?

– На скота, – сказал папа зло. – На скота и на беса.

– Утром вставать всем рано, отцу служить! А мы тут с ума сходим! А почему ты не позвонил? Ты мог хотя бы позвонить!

– Я набрал.

– Во сколько? – отец дёрнул рукой, и Лука пригнулся, ожидая удара.

– Андрей, не надо! – попросила мать.

– И при чём здесь отец Авель? – папа смотрел пристально.

– Он мне помог. Заплатил за такси. Мне… – Лука вымучил сквозь слёзную тошноту, – мне его Бог послал.

Родители обменялись взглядами, прошившими сына насквозь.

Лука почувствовал их гнев, боль, растерянность и радость от того, что он дома, живой…

– Надо будет всё вернуть и отблагодарить! – постановила мама.

Папа сурово кивнул.

В коридор вышел заспанный Тимоша, изумлённо оглядел брата, шумно ахнул и исчез, плотно вдавив дверь, точно его к себе не пустит.

– Искушение! – вдруг выдохнул отец, и мама благодарно подхватила это слово-вихрь:

– Искушение, – как будто оно выручило, всё объяснило, отменило другие слова, на которые сейчас не хватало сил.

– Поговорим завтра, – отец удалился к себе в комнату и скорбно повернул ключ на три оборота, словно уходит от всех в затвор.

Мама отчуждённым тоном приказала Луке снять и сложить всё, что на нём, и вымыться, и тоже ушла к себе.

Лука провёл в ванной, наверное, целый час.

Он всё время делал воду горячее, потому что никак не мог согреться и отмыться.

У него не было сил мылиться и мочалиться, он мог только сидеть под душем, изредка тихо шлёпая пальцами ног. Наконец-то его стёртые ноги были свободны от ботинок, которые валялись в тазу поверх всей испорченной одежды.

Вода разбивалась о макушку и стекала по лицу, по спине, по всему телу, и он склонял выю, послушно закрыв глаза, словно под исповедальной епитрахилью.

Вода обнаруживала и делала ярче боль всех ссадин, ушибов, ободранностей, но и ласково заговаривала боль.

Может быть, он уже дремал: перед глазами кружился и темнел неодолимый ночной заснеженный лес – сосны, кустарники, ельник, костяные берёзы, и опять ели – и он ничего не думал, за него думала горячая вода, он на ощупь смещал рычажок: ещё горячее, почти кипяток.

Лука босиком, крадучись, пробрался в комнату, где, тонко посвистывая, спал брат.

Он поцеловал свой влажный крестик и, натягивая цепочку, перекрестился и снова впечатал в губы, ощутив ими выпуклость распятой фигурки.