Снег лежал нежно и невинно, девственной, как выражался папа, периной. Снег добавлял ещё большую старинность этому месту.

Лука был приятно взвинчен. Он думал впечатлить друга своей ловкостью, ощущая себя хозяином на храмовой территории, но, к его удивлению, тот убирал снег быстрее. Впрочем, Лука легко смирился, всё равно была неизъяснимая сладость в совмещении миров – школьного и церковного, во вживании в родной старинный пейзаж фигуры Егора и в том, как прихожане спешат на трапезу, переводя глаза с любимого поповича, поднявшего лопату, полную весеннего снега, на незнакомого паренька, усердно скребущего вокруг каменного креста. Луку веселило чувство тайны и промысла, как будто это лишь начало, и Егор, согласившись помочь, уже никуда не денется, может быть, тоже станет алтарником вместе с ним.

Они почти сразу разгорячились и покидали на лавку куртки и шапки рядом со смаковавшей просфору старушкой.

Сейчас, не поспевая за одноклассником, Лука завидовал ему белой, как этот снег, завистью:

– Ну ты даёшь!

– Я у деда, в Болшево, всё время чищу! – объяснил Егор, небрежно сплёвывая.

– Ой, только не плюйся, – попросил Лука. – Смотри.

Он подвёл его вплотную к храму, к сероватой плите на стене с вырезанными и полустёртыми письменами.

– Здесь женщина лежит, боярыня, – обвалял варежку в снегу, потёр по унылым буквам, и те, свежо побелев, стали похожи на зубы черепа, – от чумы умерла, – и Лука бегло прочитал: «Преставися раба Божия Татиана… погребена против сей таблицы». У нас тут всё в останках. До сих пор находим…

Егор выслушал молча и оробело и теперь работал чуть медленнее, осторожнее, как будто мог натолкнуться на кость кого-нибудь умершего от чумы.

– Здорово, ребзики! – со словцом из папиного лексикона подбежал Тимоша, мокро лыбясь.

– Помог бы! – присовестил его Лука.

Братик смотался в сторожку, вернулся с большой оранжевой лопатой и застучал с треском по уже чищенному месту:

– Что это за халтура?

Лука заметил идущего мимо, умильно повернув к ним голову, дьякона и попросил:

– Не позорь меня!

– Почему ничего не убрали? – Тимоша задолбил опять.

Лука замахнулся на него лопатой.

Тимоша отпрыгнул и швырнул снежок: Лука прикрылся стальным щитом.

Они начали перестрелку мокрыми, мгновенно лепившимися комками, такую привычную для них здесь, где не дозволено плевать, однако беситься, носиться, пулять снежками и валяться в снегу можно, словно храм это добродушная нянька.

Егор на них не реагировал, передвигая лопату со скрежетом.

– Мазила! Грешник! – вопил Тимоша.

Папа часто напоминал: по-гречески слово «грех» означает «мимо» (внушительно добавляя: «Мимо цели»), и Тимоша, ухватив суть, при каждой игре не только в снежки, но и, например, в футбол обзывался грешником.

Стрельба закончилась так же резко, как началась, потому что показалась процессия – тёмное на белом – отец в окружении прихожанок и с пономарём брёл в сторону дома причта.

– Стоп-игра! – крикнул Лука, которому не хотелось попадаться сейчас за озорством.

– Вот это я понимаю, настоящий послушник! – засмеялся отец Андрей, приблизившись к Егору.

Тот услышал и обернулся, нелепо пыхтя и обдавая лицо паром.

– Это мой отец… батюшка, – громко сообщил Лука, от волнения забыв представить друга.

Друг тоже смущался, не зная, что положено делать. Священник мягко расчертил холодный воздух голой рукой под улыбчивыми взглядами поклонниц и двинулся дальше к трапезной.

Ребзики опять взялись за лопаты, но минуту спустя примчалась пожилая женщина-звонарь в сером плаще и шерстяном платке и сказала, что батюшка благословил кончать работу и идти ко всем.

В трапезной на фортепьяно что-то строго-классическое отбивала Надя. Дозволенное музицирование в честь Лазаревой субботы. Ребят поместили за главный стол рядом с отцом Андреем.

– Вы у нас первый раз, молодой человек? Расскажите о себе что-нибудь, – отец Андрей направил очки на гостя, который не нашёл, что ответить, но его выручила матушка, сидевшая через стол:

– Егор много читает, любит музыку… – она не первый раз видела одноклассника сына, заходившего к ним, пока батюшка был на службе. – Вот Лука совсем музыкой не интересуется, может, вы его разовьёте. Знаете, кого играют? – она показала надкусанным гречневым блином на Надю за пианино.

Егор вслушался и покачал головой.

– Он больше по рэпчику, – провокаторски ухмыльнулся Тимоша.

Отец Андрей слегка поморщился:

– Нет, такого мы не держим. Это Рахманинов.

– А бывает и православный рэп, – лысый монах задумчиво рисовал ногтем по скатерти. – Как-нибудь включу тебе, отче.

– Уж пощади мои уши.

Егор попробовал новый заход:

– Я ещё Цоя люблю.

– Правда? – батюшка взглянул на него с интересом. – Перемен требуют наши сердца… Думал, молодёжь уже не слушает. Я когда-то даже был на его концерте.

– Да? – удивился Лука. – Ты никогда не рассказывал.

Отец благодушно улыбнулся под рассыпчатые заискивающие смешки своих чад.

Беспокоясь, что он передумает по поводу вечеринки, Лука выдавил:

– Егор, кстати, крещёный.

– Это хорошо, и молодцы, что поработали, – похвалил батюшка. – Но, как говорится, наипаче же поработаю Тебе, Господу и Богу моему… Ты бы хоть другу храм показал.

– Собираюсь, – Лука стремительно дочерпывал овощной супчик. – Поедим и зайдём.

– У меня прабабка была божественная, – вдруг объявил Егор, выпучивая глаза с видом наконец-то решившегося. – Она молитвы все знала. Людей лечила. Белая ведьма, – и он с чувством повторил явно слышанные дома слова. – Белая ведьма!..

Повисла тишина.

Егор увидел, как смотрят на него отовсюду, и поперхнулся.

Лука знал, что в храм родителей привела нечистая сила.

Родители не откровенничали о своём мирском прошлом, но их другая, былая жизнь вылезала наружу то и дело – например, мама, как бы забывшись, томно цитировала какую-нибудь папину стихотворную строку.

Лука слышал о том, что папа в молодости, когда учился на архитектора, много курил и писал стихи, которые потом сжёг. Мама говорила, он боится за Луку и Тимошу. «Он не хочет, чтобы вы повторили грехи его молодости». Грехи эти были загадочны и манили…

Мама, Татьяна Петровна, дочь военного лётчика, училась в Пединституте и вряд ли бы познакомилась с папой, Андреем Андреевичем, если бы не их общая приятельница некая Светка Бондарева, закатившая у себя в квартире вечеринку. Под утро гости стали баловаться столоверчением. Сначала ничего не получалось, но, когда вызвали дух Че Гевары, стол зашатался, блюдце поехало, стрелкой отмечая буквы, даже пахнуло сигарой, и все державшиеся за руки с закрытыми глазами ощутили, что кто-то стоит над ними. «Мы крепче сжали наши руки и с тех пор их больше не разжимали», – говорила мама.

Та история их переменила. Правда, папа потом ещё в одиночку вызывал дух своего деда, и что-то стало происходить такое ужасное, что мама даже не хотела рассказывать. Она посоветовала ему пойти в церковь, куда и стали ходить вдвоём. Исповедь, причастие, соборование, службы, так и втянулись… Папа говорил: «Началась цепочка чудес», и часто повторял: «Ты делаешь шаг, а Христос к тебе два». Вскоре они встретили старца, прозорливого духовника, фронтовика, их обаявшего и воцерковившего. Оказалось, он юношей бывал на службах у папиного деда, что лишний раз убедило: всё неслучайно… Там, в храме, познакомились с набожной Инночкой, которую потом выбрали крёстной для Луки.

Иногда Лука думал, может, папа не беса вызвал, как считал, а действительно своего деда, если в результате обратился к Богу и тоже стал священником.

Папа странно сочетал сдержанность и театральность, казалось, что ему не хватает какой-то детали, и Лука догадывался, откуда берётся эта таинственность: он старался каждым своим словом и жестом быть примером, свидетельствовать о Боге.

Уж если и сам Лука не совсем понимал папу, то для посторонних тот оставался совершенно загадочен. И одноклассники, и учителя пытались что-нибудь о нём выведать, как будто он обладал какими-то особыми свойствами, был магом, вроде тех, что в «Гарри Поттере» или «Властелине колец». Хотя иногда в расспросах ребят сквозила насмешка.

Однажды летом они всей семьёй шли по бульвару из храма Христа Спасителя, где по пригласительным смогли поклониться доставленным с Афона мощам апостола Луки, и маленького Луку радовало, как встречные нет-нет, а поглядывают на отцовский долгополый прикид и сияющий крест, но, когда они миновали парочку выпивших мужиков на лавке, вдруг раздалось возмущённое:

– Третьего попа вижу – хреновая примета…

Вбив в поисковик «священник примета», Лука в тот же день выяснил: увидеть священника на улице – к несчастью, опасно оказаться с ним в самолёте или на корабле («А мы же путешествовали…»). Спросил маму, она отмахнулась: «Это всё от лукавого».

Но тогда он понял: на папу можно смотреть другими глазами, без восторга и восхищения. С опаской.

Однажды, проходя с Лукой мимо киоска, папа стал выговаривать продавщице за неприличные обложки выставленных журналов.

– А кто мне зарплату платить будет, ты, что ли? – сразу включилась она. – Ваши только обирать умеют!

Но, как правило, отец мало соприкасался с чужими, окружённый плотным коконом верных, уж точно почитавших его волшебником. Лука видел в мамином телефоне смску от молодой певчей: «Батюшка третий день сморкается в один платок. Отдайте его нам по секрету». Здесь был укор, что она недостаточно заботится о муже, но вряд ли собирались стирать – хотели сохранить как святыньку.

Лука ощущал превосходство родителей, у них было то, чего он не знал, – мирская весёлая жизнь и настоящий «мистический опыт». Всё это казалось тем значительнее, чем скупее вспоминалось.

Скрытные люди, он даже не знал, есть ли между ними плотские отношения, настолько это было засекречено.

Они ни разу не целовали друг друга при нём, мама могла взъерошить отцу волосы, погладить его, но как-то родственно.

Несколько раз он видел маму в ночной рубашке с чёрным молитвенным пояском на талии, на котором разглядел неясные церковнославянские буквы, крест, череп – что-то погребальное, пугающее. А может, она приняла монашество? Значит, и папа? Так бывает – внешне супруги, а у самих тайный постриг.

Жизнь была загадочной, и Лука ждал от жизни чуда, явления умерших или святых, чего-то необычного, просил знамения, воображал, что Чича видит кого-то невидимого и оттого, выгнув спинку, таращится в пустоту. Он прислушивался к ночной тишине квартиры, но слышал журчание в бачке, принюхивался к иконам, надеясь на мироточение, приглядывался к сумеркам, но ничем, кроме ярких ночных кошмаров, похвастаться не мог.