Лука спешил от метро по вечерней родной Абельмановской, уворачиваясь от встречных и огибая шедших впереди. Спешить смысла не было, но он любил ходить быстро. «У двух этих поэтов природа соединяет два плана: внешний и внутренний», – крутились слова, похожие на заклинание, которые он слышал полчаса назад от своей пожилой репетиторши. «Тютчев и Фет стали предтечами символизма», – он выдыхал эту фразу и нёс её, она жила среди пара, как внутри пузыря у героя комикса.

«Оба родились в один день, хотя и в разные годы, и пережили трагическую любовь и раннюю смерть любимых женщин, – он поднялся на лифте на седьмой. – Это оставило несмываемые отпечатки… – нащупал ключ во внутреннем кармане пальто, – или, вернее сказать, – отпер дверь, – глубокие раны в их поэзии», – сорвал рюкзак, бросил в коридоре, снял ботинки и пальто:

– Привет! Это я!

– Привет! Я готовлю! – крикнула мама сквозь механическое гудение.

Лука прошёл на кухню: мать засовывала в гремящую мясорубку грецкие орехи и накладывала липкую массу столовой ложкой в миску к размятым варёным фасолинам.

– А где все?

– Тимоша уроки делает, папа Пашу исповедует.

Лука обожал мамино лобио – шедевр поста – и, немедленно завладев чайной ложечкой, отведал ореховой сладковатой мякоти.

– Не ешь. Скоро ужинать будем! Как твои занятия?

– Нормально. Мам. Можем поговорить?

Она посмотрела на него ласково и внимательно и вытерла руки о фартук.

Лука подошёл к маме, стараясь быть негромким, но пересилить гудение мясорубки:

– У нас в школе у мальчика день рождения. Я очень хотел бы пойти. Проблема в том, что это завтра.

– У кого?

– У Артёма Козлова.

– Разве вы дружите? – мама выключила аппарат, подвинула миску и принялась над ней ножом счищать ореховую гущу с решётки. – Мне казалось, ты раньше ругал его.

– Он… очень неглупый… Понимает в литературе. Весь класс идёт. Мне нельзя не пойти, меня не поймут. А, мам?

– Поговори с отцом…

Последний раз, когда Лука пытался отпроситься, вышел скандал.

В тот субботний вечер он неуверенно уронил в пустоту, что не пойдёт на службу, потому что устал. Видимо, его слова прозвучали как блажь, но когда в квартиру поднялась Надя и все, кроме Луки, начали одеваться в коридоре, батюшка прикрикнул, распахнув дверь комнаты: «Долго тебя ждать?»

– Я же сказал… Я устал… Я сегодня не пойду.

Это было смутное, из полуслов и полувзглядов, недолгое препирательство – столкновение двух воль.

– Надя, забери у него компьютер, – отец задохнулся порывом гнева, словно ветер залепил ему рот.

– Сейчас, батюшка, – мелодично отрапортовала помощница, только того и ждавшая.

В своих грубых сапожках (из свиной кожи! – мимолётно подумал Лука) она протопала к столу и взялась за включённый ноутбук, с равнодушием медсестры-убийцы выдернув проводок.

Лука не мешал ей, парализованный оскорблением.

Тимоша выжидательно всматривался в происходившее из полумглы коридора, как праведный брат с картины Рембрандта.

– Ну зачем? Что вы устроили? – заговорила мама с притворным весельем. – Лука, поехали уже…

Надя ловко захлопнула ноут, как икону-складень, и торжественно понесла, выставив перед грудью.

И тут мама, всё так же шутейно приговаривая, заградила ей путь на пороге света и сумрака, осторожно приняла комп, вернула на стол и обняла Луку:

– Ну что ты? Переутомился? Ну, всё бывает. Ты пойми, ты папу просто очень огорчил. Правда, пап? Ой, да вы до слёз его довели!

Отец вошёл в комнату, и, неловко переминаясь около всхлипывающего сына, бережно, с суровой нежностью говорил:

– Я прошу меня извинить… ты пойми меня тоже… мы же хотим тебе самого лучшего…

Лука всхлипнул резче, вздрогнув плечом, понимая, что ехать в храм придётся.

Покидая комнату, он видел, как темнеет грязь от Надиных мокрых подошв.

С тех пор он ни разу не противился поездке на службу, даже когда совсем не хотел.

Лука, погрустнев от воспоминания, смотрел в сиреневатое фасолевое варево, различая и вынюхивая осколки свежего чеснока и лоскутки кинзы.

Дверь кабинета, расположенного напротив кухни, открылась, и появились отец Андрей, в подряснике, с крестом, окрылённый, как фанат после выигранного матча – он всегда таким выходил, отпустив грехи, – и его прихожанин и помощник, ведавший сайтом храма, узкоплечий и долгоносый молодой человек, чьи веки розовели от недавних слёз. Он кивнул Луке, сказав насморочно: «Привет, Лука», – отказался от предложенного чая: «Спасибо, матушка, уже поздно», – и, благословившись у хозяина, поскорее покинул квартиру.

– Постимся постом приятным! – отец потянул ноздрями кухонный воздух и засмеялся. – Ну что, скоро за трапезу?

– Погоди немного… – мама опять включила мясорубку.

– …Отдохнёшь и ты, – продолжил отец, показав ровные желтоватые зубы.

– Пап, а можно мне с тобой поговорить? – попросил Лука.

Отец глянул на него испытующе, и увидев, что тот серьёзен, тоже посерьёзнел.

Он прошёл по коридору и дёрнул за золотистую ручку тёмно-коричневую тяжёлую дверь в свою комнату.

Всю стену напротив кровати занимал застеклённый стеллаж, тесно уставленный духовными книгами. Были тут религиозные сочинения на разных языках и богослужебные тома в деревянных обложках, обтянутые телячьей кожей. Поверх корешков книг за стеклом находились несколько давних пёстрых рисунков, в разное время подаренных отцу маленькими Лукой и Тимошей. Здесь же торчали улыбчивые фотографии обоих художников.

По стенам на светлых обоях висели старинные иконы: каждая имела свою историю.

Некоторые достались отцу Андрею от деда, которого он никогда не видел, протоиерея Антония, расстрелянного в 1938-м.

Папа говорил, что его можно легко причислить к лику святых, собирал о нём материалы и даже кое-что опубликовал, но не стал подавать в комиссию по канонизации:

– Бог всех знает.

Почему-то, может, потому что был от предка ещё дальше, Лука редко о нём думал.

Над кроватью отца новомученик присутствовал в виде чёрно-белой фотографии из следственного дела. Седая куцая борода, острый кадык, взлохмаченные волосы. Глаза его были нездешние, с какой-то грустной заоблачной хитрецой, словно он прикидывал, расстреляют или нет и так ли уж это плохо.

Лука знал, что папин отец, которого сам не застал, учёный-биолог, хоть и попович, оставался неверующим до конца жизни, и у них с папой были неважные отношения.

Возле окна в углу стоял иконостас. Потемневший и ссохшийся, он был для Луки не вполне материален, замерший дух, стражник их домашнего мира. Сверху иконостас украшали резные, как бы шоколадные херувимчики и медные зубцы короны с облезлой позолотой. За стеклом обитала икона неумолимой Богородицы Казанской, а под ней – красновато-смуглая икона Страшного суда, плохо различимая, оттенка земляничного варенья, густого цвета лета красного, которое пропели, но поймали напоследок и закатали в банку на долгую зиму до самого воскресения мертвых… В нижней части иконостаса располагался большой ящик со створками. Лука знал: там хранились частицы мощей и бархатная дароносица с маленькой серебряной чашей, которых могли касаться только руки отца.

Стол был завален бумагами – наброски проповедей, газеты, брошюры, тетради, письма в открытых конвертах. Папа находил время вести переписку с заключёнными-душегубами, обратившимися к Богу. Лука знал два адреса этих людей, которые папа повторял с мрачной поэтичностью: «Белый лебедь», Соликамск, и «Чёрный дельфин», Соль-Илецк. Читать такие письма Лука не любил. Ему не нравилось держать в руках эти листки, не нравился почерк убийц, даже чернила отвращали, в каждом смиренном слове была какая-то опасная фальшь.

– Ну что у тебя? – папа сел на диван.

Лука привычно перекрестился и прошёл по комнате, видя своё смутное отражение в иконостасе, а следом в окне.

– Пап, – он присел на батарею около подоконника и решил, что скажет всё сразу. – Я хотел отпроситься со всенощной завтра. У меня у друга день рождения. Будет весь класс. Я дал перед всеми слово, что буду. Я всех подведу, если не приду…

Он почувствовал, что почему-то правая его ладонь обильно и липко повлажнела, превратившись в мягкий воск, и вытер её левой.

– А почему ты даёшь обещания, не спросив у родителей?

– Мама не против, – сказал Лука как можно более уверенно.

– Представляю, что там будет… Ты же помнишь, что апостол говорит про худые сообщества…

– Папа, это хорошие ребята.

– Идёт Великий пост. Завтра не просто суббота, а Лазарева суббота. Освящение верб вечером! Его-то ты и пропустишь… Потом Вербное Воскресенье. В понедельник начинается Страстная седмица. Тоже мне время для пирушек!

– Пап, но я же и завтра, и в воскресенье обязательно буду на литургии. Мне скоро восемнадцать. Что, мне никуда сходить нельзя? Одну службу нельзя пропустить?

– Блюдите убо, како опасно ходите… – вспомнил отец ещё одно апостольское изречение. Он любой разговор превращал в проповедь. – Помнишь дальше? Насколько современно! Как будто про наше время сказано! Яко дние лукави суть…

Лука почтительно слушал отца, принявшегося за своё излюбленное толкование Писания, и пытался угадать, куда тот клонит.

– Лукавые дни, – перевёл отец и так понятное, встал с дивана, снял наперсный крест через голову и прошёл к иконостасу. – И веселье лукавое… – Свернув цепь, как сверкающую змейку, положил на деревянный выступ. – Сего ради не бывайте несмысленни… И не упивайтеся вином… Разве ты несмысленный? – он расстегнул подрясник на шее и, элегантно освободившись, как от плаща, повесил на гвоздик возле стеллажа.

– Я не собираюсь упиваться, – с богословским усердием возразил сын. – Я вообще не пью.

Отец, в байковой рубахе, дырявой безрукавке и мятых штанах, вернулся на диван и сбросил тапки:

– В каком это районе?

– Недалеко. Я уточню.

– Твой друг… Как его зовут?

– Артемий, – сказал Лука, сам не понимая, скабрезно или смиренно.

– А взрослые будут?

– Конечно! – Лука даже фыркнул. – Там всё под контролем. Я буду всё время на телефоне. Поеду на часок-другой. Вернусь на такси. Пап, ну это ж наш с ребятами последний год вместе…

– Мама ужинать зовёт! – приоткрыв дверь, заглянул Тимоша, круглясь лукавой рожицей.

– Ладно, ещё обсудим, – сказал отец добродушно.

– Вы про что? – Тимоша любознательно замигал.

Отец ловко, с прозорливой меткостью въехал ногами в тапки, и все отправились на кухню.

В глубоких тарелках уже дымилось лобио. Мама наложила каждому по печёной картофелине в мундире и только что отваренных чудо-грибов. «Зимние опята» который год передавала прихожанка Катя Толмачёва (вечно Катя, хотя и старше отца Андрея), находившая их в подмосковном лесу. Как-то к Толмачёвым вместе с детьми из воскресной школы приехали Лука и Тимоша. Увязая в снегу, грибники подбирались к голым печальным стволам, ощупывая и оглядывая. Грибы, их почему-то ещё называли иноки, прятались под дряблой отмершей корой, стойкие к холодам, оранжевые и склизкие. Катя отдирала древесные латы, срезала ножом упругие цепкие сростки, но некоторые затаились так высоко, что приходилось, привязав пилу к палке, сковыривать и сшибать их из-под небес.

Катя была уверена, что именно эти витаминные грибочки необходимы батюшке в Великий пост.

Сейчас, измельчённые и потемневшие от варки, они источали тонкий аромат прели, лука и скорой весны.

Здесь же на столе дрыхли в миске крупные, разрезанные огурцы чудаковатого валокординного привкуса, засоленные старушкой-прихожанкой Марьей Андревной.

Так было всегда, сколько Лука себя помнил: их семью подкармливали добрые прихожане, которые сильно обиделись бы, откажись батюшка и матушка от гостинцев. Крышки или стенки банок с соленьями, вареньями и компотами украшали приклеенные скотчем бумажки с названием продукта, датой изготовления и именами: «р. Б. Серафима», «феяхуа протёртая с сахаром от Людмилы», «р. Б. Елена (Блинова)». Тимоша даже придумал и распевал стишок, растрогавший дарительницу с необычным именем: «Феонилла подарила нам компот на Новый год!» Артоболевским доставались пироги и пирожки, монастырские творог и сметана, а летом ягоды и овощи с огородов… Душистое подсолнечное масло с родной Кубани привозил Виктор Нищий, собиравший милостыню возле храма.

– Что сегодня у репетитора? – отец расплющил картофелину вилкой, её тёмная кожица лопнула и обвисла лохмотьями.

– Обсуждали Тютчева и Фета. Их схожесть и различия. У них у двоих любовь была несчастная. Оказывается, у Фета его муза… ну, девушка… он не мог с ней быть, но они всё время переписывались… она случайно подожгла себе платье свечой, открыла балкон, а ветер раздул, и она сгорела, – Лука надкусил огурец и сладострастно потянул едкий, отдающий сердечным лекарством сок.

Отец быстро выедал рассыпчатую картофельную мякоть из мглистого кокона кожуры.

– «Там человек сгорел», – процитировал он, кивнув.

– А я читаю, – вмешался Тимоша, – «Путешествие Гулливера». А до этого «Дон Кихота».

Лука скептически хмыкнул: он относился не всерьёз к домашнему обучению брата.

– Ну и как тебе Гулливер? – спросила мама.

– Ещё не разобрался.

– А хитроумный идальго? – спросил отец.

– Сумасшедший человек, который возомнил себя рыцарем! – воскликнул Тимоша.

– Ни про кого не надо говорить «сумасшедший», – мягко напомнила мама.

– Разве тебе его не жалко? – спросил Лука.

– Нет! – Тимоша замотал головой. – Он всех убивал!

– Правда? Что-то я такое подзабыл… – отец на мгновение настороженно прервал жевание.

– Людей, которые убрали его доспехи с колодца, чтобы напоить коней… – стал перечислять Тимоша, – человека, другого, с которым у него был поединок… Дон Кихот просто напал на него, подумав, что это тролль. Он убил члена святого братства.

– За что? – спросила мама с тревогой, как будто речь шла о чём-то реальном.

– Ни за что! Он подумал, что это разбойник.

– Н-да… – отец вздохнул. – Тот ещё романтик.

– Пастушка его ненавидела. Он всех достал. Его никто не любил.

Луке послышалось злорадство в голосе брата и стало обидно за неудачника.

– Вот поэтому его и жалко, – сказал Лука тихо.

– Он сам виноват! – Тимоша обличительно сверкнул глазами. – Ты ещё Каина пожалей!

– Значит, просишь тебя отпустить на праздник? – отец подмигнул Луке. – Матушка, слышала про такое дело?

– Ещё бы… – мать устало улыбнулась. – Я этого мальчика не знаю. Вроде раньше они не ладили.

– Кто? Кто это? – вскинулся Тимоша.

Лука умоляюще посмотрел на мать.

– Нехорошо, конечно, вместо всенощного бдения непонятно с кем непонятно где куролесить… – задумчиво сказал отец.

Лука спрятал под скатерть руки, сжавшиеся во влажные кулаки. Он ощутил тонкое жжение груди и шеи.

– Давай так… – продолжил папа, – если ты так хочешь на свою тусовку, сначала надо потрудиться. Видишь, как повалил, – он смотрел в тёмное окно, за которым летели светлые хлопья. – И с утра обещают. Придётся почистить двор. Только, чур, весь.

– Двор? – переспросил Лука. – В храме?

– Ну, не под домом же, – усмехнулся Тимоша.

– А можно с другом? – спросил Лука притворно-жалобно, в душе торжествуя победу.

– Хоть весь класс приводи.

Обычно двором занимались те же женщины, что делали уборку в храме. Лука мгновенно понял: отец, смирившись с вечеринкой, предложил первое, что взбрело ему в голову, хоть какой-то труд во искупление. Что-то вроде епитимьи.

Папины глаза скользили по кухне в неясных поисках, как будто он пытается ещё что-то придумать:

– А ты Евангелия читаешь?

– Евангелия? – Лука растерялся, но, сразу вспомнив, легко согласился: – Хорошо! Я прочитаю.

– Смотри, времени мало.

– Я прочитаю, – повторил Лука твёрдо.

Ну да, конечно, в Великий Пост положено осилить четыре Евангелия подряд, у него ни разу пока не выходило, но теперь можно и постараться.